Разве можно было рассказать, как мы тут! И они, между прочим, остановились не для того, чтобы расспрашивать, а чтобы заправить водою баки. Не знали, что у нас давно уже нет водопровода. Мальчишки тянули танкистов к речке, и те, бренча ведрами, пошагали за ними. На этих были телогрейки, а на солдатах десанта — шинели и полушубки с погонами. Мы видели их впервые. У некоторых блестели сержантские «лычки», вырезанные из американских консервных банок. Наши банки были матовые, вымазанные каким-то жиром. Солдаты доставали их из своих сидоров — вещмешков — и совали детишкам и женщинам. Мы не брали, хотя есть хотелось страшно.
— Та вы берите, берите! Небось совсем оголодали, — говорил солдат в коротенькой шинельке с серыми обмотками на кривых ногах. — А до нас скоро кухни подоспеют.
— Паек сегодня останется до чертиков, поедим от пуза! — подхватывал громадный детина, и я подумал: как его, такого большого, не заметила пуля, как тех, от кого остались па́йки. Бабы шушукались: сколько народу полегло у Лысой горы! Говорят: и профессор Дворянинов!..
Федосьевна показалась в окне, долго возилась и как мешок вытащила на подоконник загипсованного танкиста. Он открывал рот, захлебывался, но понять можно было лишь одно слово:
— Братцы!.. Ай, братцы!.. Ну, братцы!
Я сказал маленькому солдатику, который говорил про пайки:
— Он тоже… Танкист… Был…
Потому что танкист был похож не на солдата, а на спеленатого ребенка.
— Тащи его сюда, тетка! — кричали Федосьевне.
Но все понимали, что его нельзя тащить, и кто-то сдерживал солдат:
— Погоди, оклемается человек!
— Из каких будешь, земляк? — кричали снизу, а Федосьевна невпопад отвечала:
— Спасыби!.. Потим, потим прийдем… Потим!..
Почему-то первое, чем интересовались солдаты: «откуда сам будешь» и «из каких частей». Стоял общий гомон. Люди топтались на месте, не зная, что делать дальше. Никто не начинал митинг, как я это себе представлял раньше. Почему-то все кинулись к Полетаеву, который так и не снял своего платья. И очень хорошо. Это вызвало необыкновенное оживление:
— Гляди, кто прет: мужик али баба!
— Молодуха, иди сюда, погреемся!
— Осторожно, славяне, у ей заразная болезнь, видите, гною сколько накапало!
Кто-то щупал Полетаева, словно он и вправду был молодухой, и советовал:
— Та брось ты ту банку, хотя бы за-ради праздника!..
Праздник! Вытащили патефон и запустили все ту же пластинку: «Если завтра война…» Владелица топталась на снегу, кто-то пробовал с ней танцевать, но ничего не получилось.
— Разучилась я совсем… — вздыхала женщина.
— Ничего, от старшина подойдет с кухней!..
Все уповали на старшину с кухней. Однако старшина явился без кухни. Он похлопал себя но планшету, вытащил список, огляделся и сказал:
— Перебьетесь! До подхода основных сил…
И какой-то солдатик привычно заныл:
— Хотя б табачку разжиться!
Мы как-то сразу, без знамен и оркестров, остро почувствовали — наши, наши пришли!
И женщина в драном мужском пальто вынесла миску с оладьями.
— Настоящие, из муки… Хотя, конечно, с картофелем…
Под картофелем она имела в виду картофельные очистки.
— Та не! — отказался солдатик. — Я кухни буду дожидаться.
— Отставить дожидаться! — рявкнул старшина. — Кухня там… Где все… Осталась… Так что… Действовать применительно к обстановке!..
И ушел в здание госпиталя, куда его увлекла Кригерша. Некоторое время она выглядывала из окна, смиренно потупив очи. Я думал, что она опасается выходить — все-таки фольксдойчиха, почти что немка! К тому же служила. И не уборщицей. Но пока я искал место, где наконец состоится торжественный митинг, она «снюхалась» со старшиною и вместе с ним располагала солдат на ночлег, кого в госпитале, кого на квартирах.
— А тебя на курорт — и порядок в танковых частях! — сказал старшина Полетаеву.
— Кугогт! Это сдогово! — картавила Аня, и мне казалось диким, что она картавит, когда нет немцев. Как будто она могла говорить иначе!..
— А что, можно и на курорт смотаться! — говорил старшина и придерживал Кригершу за плечи. Они организовывали работу госпиталя, который немцы оставили в сравнительно приличном состоянии.
Кригерша смотрела на меня своими прозрачными глазами, бородавка вертелась на лице как флюгер. Так мне казалось.
— А мальчик в какой класс ходит? — спрашивал старшина, видимо, про Алика. Он не знал, что у нас не работали школы. Не знал и того, что Аня работала. У немцев. Но она и не скрывала этого, а даже сказала мне:
— Смотался бы за матерью, люди нужны! Разворачивать госпиталь. — Говорила она деловито и махала рукой куда-то в неопределенную даль: — Там раненых — видимо-невидимо!
— Мы ж торопились, — словно бы извинялся старшина. — Обозы, кухни и санбаты на подходе… Оторвались сильно… Спешили… Крупный индустриальный центр, а как же иначе!.. К тому же — узел!.. За такой не жалко и положить!.. Сколько положено…
