Притопнув, щелкнув подошвой сапога, полковник развернулся на каблуке, -и развевающуюся за плечами шинель пробили сразу пять пуль.Одновременно, ускользая от выстрелов, он развернулся скакнул за металлическую трубу фонаря.
Был бы у него пистолет - эта троица уже давно бы лежала на земле. Сколько времени он уже на них потратил?
А ведь они боятся,боятся, боятся, они все боятся!
Отрубленная страшной бронзовой косой, бессмертная голова Селены падала с неба Диска и, воссевшая на её небесный престол, смеявшаяся и хлопавшая убийце матери, синяя, фосгеновая луна Мена светила ярко. Синие сумерки страшной фосгеновой луны были прекрасны.
Когда она восходит замолкают все ночные птицы. Только козодои, огромные птицы, своим лаем, треском и хохотом приветствуют младшую богиню.
Они боятся смерти, и больше самой смерти - они боятся смерти при синей луне. Они боятся смеха и лая этих птиц. Единственное, чем козодои кормятся - это мотыльки. Похожие на нежные рассыпающиеся от неловкого касания лепестки пепла, большие белые черноглазые бабочки, которые можно увидеть только ночью. Они любят садится на губы спящих или умирающих и трогать своими пушистыми передними лапками, убаюкивая их.
Козодои за Рейном ловят только этих мотыльков, не желая другой добычи - и почему-то, до сих пор, их хохот слышен каждую ночь.
Синие фосгеновые небеса плясали над ним, дрожа от его шагов.
Каменная плитка звенела от ударов его каблуков.
Визг и звон пробитого пустотелого фонарного столба - и горячие меднокожие оводы куснули закожу на шее.
Большие капли горячей, темно-красной крови потекли за воротник, пробираясь через выбритые волосы, даря приятное тепло озябшей коже и впитывая лунный свет, растекавшийся по тюремному двору как тяжёлый боевой газ.
Опять этот, самый меткий и самый быстрый стрелок пытался его убить.
Полковник захохотал, совершенно довольный тем как идёт дело.
Его шинель трепетала как одеяния, уже постигшего неземную истину, но так не могущего и не желающего остановить вращение и бесконечное произнесение имени Всевышего дервиша.
На этот раз начиная страшный разворот, он притворился, что бросает в них свое огромное оружие. Невозможно шутить таким вещами. Да полковник и не шутил. Возможно бы, он так и поступил.
Именно поэтому охранники поверили.
Они поверили, что вся сила вращения, весь замах будут вложены в полёт тяжёлого на вид бронзового чакрама. И что раз его бросают оно их ударит- и непременно, своим большим как у тюремной гильотины, - лезвием.
И ведь брызнули в стороны!
Будто бы он швырял в них гранату.
Человеческий глупый разум - сосредоточившись на опасности лезвия, забыл о кое- чём более важном.
О кое-чём более опасном.
Всего пять шагов отделяли полковника о них.
И пока они не стреляют - можно бежать прямо.
Не прошло и секунды, как Тампест оказался так близко…
Конец искривленного лезвия, на незавершённом взмахе, взрезал серую теплую ткань на животе того самого меткого стрелка пройдя нискосок меж двух начищенных пуговиц.
Тонкий красный ручеёк, разом обратился поток - а потом, взрезанная по всей длине кожа живота, просто лопнула как чумной бубон,выпуская все таившееся внутри . А внутри, во влажной и горячей тьме была свернувшаяся синими склизкими змеями, исходящая пахнущим как свежая рвота горячим паром, боль.
Сидящий на коленях, пытался запихнуть в себя горстями кровь, теплую коричневую дрянь и рассеченные косым ударом мышечные трубки, вернуть органы и кровь обратно - но его усилия были жалки и бесполезны.
Он не смог убить полковника.
Он не сможет жить.
Через мгновение из спины второго, стоявшего менее чем футе от невероятно жалостливо плакавшего над своим разрубленным животом стрелка и уже поднимавшего свой автомат, с хрустом раздробив пару соседних рёбер, прямо рядом с рядом с толстой костью позвоночника, вышел скошенный будто срезанный кончик бронзовой лопасти.
Вытаскивать времени не было и Тампест просто вложил всю силу, протыкая его насквозь. На мгновение, они как бы слились в каких-то отвратительных объятиях, когда тело, разрезаемое своим же собственным весом, дошло до тогоместа, где кривизна жёлтого орихалкового лезвия, ломалось в изгибе, переходя в прямой клинок .
Толстая, похожая на шляпку набухшего от дождей гриба - только не из влажной губчатой плоти, а из твердой как железо позеленевшей бронзы, толстого набалдашника примитивнейшей гарды, которая никак не могла бы ничего защитить скользни настоящий стальной клинок вниз по лезвию. Она лишь только помогала удерживать клинок, не давала соскользнуть ладони на полосу острого золотого света, даже если, как сейчас, все пальцы были бы, как сейчас, в скользкой, жиденькой, будто разбавленной солёной водичкой, крови из рассеченных лёгких.
Излом лезвия остановил клинок, уперевшись в рёбра охранника - полковник, краем сознания, почувствовал как его оружие упёрлось в кости. Автомат, который умиравший охранник, крепко держал, стукнул о брусчатку, выпав из безвольной руки.
Умирающего уже не держали ноги. Он повис на пробившей, разрезавшей его, болтающейся между ребер в здоровенной иссеченной ране, бронзовой косе.