– Само собой, вы не техник, – ответил неизвестный мужчина. – Даже если бы вы были техником, то не для местного уровня. Но поскольку старение вам больше не грозит, времени на учёбу будет достаточно. Да и условия здесь, на орбите, гораздо лучше, чем на Фортуне. Ну так что, мистер Шепрофанович? Вы принимаете наше предложение?
– Разумеется, – сказал Соколов и кивнул. Сбежать отсюда будет куда проще, нежели с промёрзлой планеты. И знать, что будет в случае отказа, он не желал.
– Чудесно, – будничным тоном произнёс неизвестный мужчина. – Но, прежде чем вы сможете ознакомиться с остальной частью орбитальной станции, давайте-ка составим по новой ваше досье.
Просто дурацкое прозвище.
Просто дурацкая привычка.
Когда я лежал, там, в темноте, похожей в пыльный сумрак забытого чулана, брошенный на пол из скрипящих, хрустящих на зубах мутно-белых песчинок выстрелом в упор из двенадцатимиллиметрового револьвера русского советника. И мир мой был, как я уже сказал, мал, подобно световому пятну сценического прожектора.
И состоял целиком из этого самого песка и боли. Пятно света я мог объяснить - это солнечный свет проходил в широченный проем балконной двери. Я, правда, видел и балкон, и окна и колыхавшиеся в налетающем океанском ветре шторы всё хуже и хуже, уже - но всё-таки это можно списать на кровопотерю. И, в конце концов, Коженевского и без меня убили бы - куда бы он делся? Обвал в горах происходит тише, сотни тонн камня и льда грохочут, падая с горных высот, не так громко - как его стенобойная машинка. А пока что у генерала были куда более важные дела, чем вставать и куда-то бежать. Например, следить за причудливым полётом вон того пушистого семечка в солнечном луче. Его занесло сюда случайным ветром. Как забавно оно колыхалось от малейшего вздоха его превосходительства ... Но вот холодный земляной пол, вместо гладких палисандровых паркетин дворца в Гонсуэльясе, да ещё сохранённая, несмотря на боль, способность удивляться, замечать такие мелочи как полёт этого самого семечка, и даже отдельных пылинок вокруг него - а я долго лежал, вдыхая пыльный, как в том самом чулане, воздух, прежде чем перевернутся на живот, - вот это было по-настоящему удивительно...
Когда я совершил это движение - то закричал, как младенец, у которого режут пуповину. Я закричал - но в всё же смог найти в себе силы сделать движение и зажать рану от огромной пули. Зажать покрепче, чтобы из рваного отверстия под ребрами прекратила выливаться та полужидкая горячая дрянь, которая и была - жизнь, моя жизнь!
Вода, мне нужна была вода. Губы горячие как два угля, невыносимо жгли сухую кожу лица. Я лежал и просил воды. Я много раз шептал, просил. Даже стал жевать песок, надеясь выдавить хоть немного влаги - но он был горяч и сух, а из дёсен не желала выступать слюна
Вся беда бы ушла, если бы хоть пара капель пролилась на сухой как кустарник лицо- но Давящая Змея Дева отказалась выжать из облаков хотя бы пару капель.
А как же любовь!?
Ты, говорят, должна, обязана любить всех!
Ну и нельзя же так долго сердится за испорченный кусок полотна! Тапейак мои орудия разнесли уже как с месяц назад. Клянусь, даже матери не сердятся так долго на нашкодивших детей. Хотя, конечно, это была любимая, праздничная скатерть....
Шутка, конечно.
С детства я не ждал ничего небесного, кроме субботней порки.
Дожди идут сами по себе и о воде каждый заботится сам.
Много, очень много раз не получалось встать - разорванные мышцы живота, будто бы скользящие по невероятно острому лезвию, сводило судорогой, и они выдавливали из меня всё, что ещё могло течь внутри.
Конечно, мне было смешно - ведь когда я вслепую заталкивал, разорванную ткань внутрь тёплой мякоти - взамен той дряни,что я, наощупь, доставал оттуда, - то тоже не видел никаких знамений. И ангелы ко мне не подходили. Никто ко мне не подошёл! Ни Святые, ни Дева Мария! Никто не подал мне руку, чтобы помочь встать и отвести на Суд. Поэтому, с тех пор, я не верю, что ТАМ кто-то был. Кроме пыли и пауков в чулане.
Когда бульканье внутри унялось - ползти, отталкиваясь не желавшими слушаться, похожими на сырое мясо ногами и опираясь последнюю из оставшихся у меня рук .
Ведь не было бы для них греха в том, чтоб омочить раненому губы - даже последнему грешнику!- губы. Но та стеклянная миска, единственная посуда, что попалась мне по дороге к двери - была пуста! В ней не было даже капли тухлой болотной водицы! Да ещё и раскололась - потому что я раздавил её подволакиваемой ногой,не находя в себе лишних сил, чтобы перенести ногу или отбросить посудину в сторону. И зарычал от боли, когда раздавленные осколки вулканического стекла, скрипя, входили сквозь кожу , меж костей коленного сустава.
Но хоть и на четвереньки -но я встал! И встал сам!
Встал и смог драться.