-ДЕГУЭЙО! - вторая пуля, вторая капля стекла, не успев впитаться в сухое потрескавшееся дерево ложа автовинтовки.
-ДЕГУЭЙО! - огненный плевок в истекающее кровью солнце, третья капля по серой стали квадратного магазина,- Дроби черепа, круши позвонки, бей прикладом по пальцам...
- ДЕГУЭЙО!- раз за разом, автовинтовка крестила черномазых огненной вспышкой пороха. Ещё одна капля, вторая... По-моему, я тогда заснул на пятой. Но и спящий, продолжал стрелять, даже находясь в бреду, больше похожем на сон - или во сне больше похожем на бред, пока неотъемный магазин не опустел.
Мне повезло - эти кафры не услышали звона выброшенной обоймы. Возможно, они оказались трусами, мародёрами, не ожидавшими никакого сопротивления в этой деревне. Возможно, они приняли мою стрельбу за приближение правительственных войск.
Во всяком случае, я проснулся от адского холода в пустой хижине на холодном полу - и рядом не было никого , только в открытую дверь светила синяя луна, вторая из здешних лун, что восходит после полнуночи. И во всей деревне, насколько я мог судить, было пусто.
Усевшись, принялся доставать гнилые грязные тряпки из начинавшего остывать нутра -слава богу, оно отзывалось болью, а значит, было ещё живо.
Ноги, которые я попробовал, слабо, но отзывались - но с дырой в животе нечего было и думать,чтобы даже попытаться встать. Нарвав тряпок почище, я снова набил себе брюхо - поплотнее, как чучельник в тушку выпотрошенной твари. Петлю на антабке у трофейной винтовки заменяла свитая вдвое проволока. Будь это мой солдат -я бы избил его. Но обкусанная или отломанная откуда-то, она имела острый конец, который легко протыкал кожу. А мне это сейчас было на руку. Сведя края раны вместе, я буквально, склепал их вместе, как два листа стали на судоремонтном.
Обвязав получившееся, будто кушаком, оторванным рукавом моего когда-то белоснежного мундира(Цвета хаки, как оказалось, когда глаза привыкли -к этому миру и синеватому свету меньшей, второй луны) - я сделал попытку встать, держась за входной проём побитой пулями тростниковой хижины. Надо же, они стреляли в ответ. А я тогда и не слышал...
Не получилось. Когда ноги почти что разогнулись, сила в них исчезла и я упал. Рану под рёбрами будто резануло раскаленным в огне лезвием. Но всё-таки даже упасть я смог на колени - а не на живот. Ведь так будет удобнее сделать вторую попытку.
Боль в коленях, боль в животе настолько разозлила меня, что я не стал смотреть на повязку -а ведь такое падение вполне могло выдрать проволоку,скреплявшую края раны, из кожи...
Я всё-таки встал из праха на полу! Встал сам! Наваливаясь грудью на ржавый, грязный, чудом не разорвавшийся у меня в руках ствол, держась за на винтовку вместо ноги, ставшей холодным, замёрзшим мясом.
И потому я не обязан -никому, ни Богу, ни Дьяволу!
Ни даже материнскому поту…
Ведь как ни посмотри, а родился я заново - и был тогда и своей матерью, и своей повитухой.
Вот так.
И не было ангелов, гласа господнего и вообще - сюда меня никто не звал.
Чтобы дотащить свое уже наверняка мертвое тело к тому источнику под деревьями с жидкой, пахнущей коровами грязной водой - но всё же позволившей промыть раны, - было достаточно моей воли.
Говорят, здешние Имена, - те, что важнее записанного на бумаге, - достаются не просто так. По ним можно гадать о ждущей тебя судьбе. Капелька, ещё в Такоради, много раз спрашивал меня об Имени.
Но я навязал себя этому миру, пробился в него с боем.
Он меня сюда не звал. А потому никакого Имени, у меня нет и быть не могло.
Имена имеются у всех
Иногда, их берут себя сами, когда понимают что вот так правильно зваться всю оставшуюся жизнь будет правильно.
Иногда, их получают в качестве прозвища,
Десятью тысячей способов раздаются, щедрой рукой рассыпаются этим миром, серебряные монеты из кошелька - волшебные Имена, - здешним беднякам, так ясно верящим в предзнаменования и судьбы.
А я - полковник.
И пошли к черту все, кому этого недостаточно.
Я - просто полковник. Для них всех. Даже для Капельки- Гришема.
Пусть он себе иногда и многое позволяет.
Если угодно, это и есть и моя судьба, и моё Имя.
Живот в который моя грубая штопка и толстая льняная нить вросли навеки, оставив след в виде громадного, будто бы присосавшегося к желудку червя, заныл, будто бы снова его вскрыли острым инструментом патанатома.
Чертов Капелька!