— Путь, вправду, один для них… Калмыцкие степи. Куда своротит он? Вот вопрос. На север — в Царицын. А можно и на юг, на Кавказ…
Борис промолчал, не поддержал вслух командира полка. Он тоже склонен к тому, что Гришка уйдет в кубанские степи — из-за того, собственно, и вышла в экономии у Супруна между ними драчка. Колпаков открыто тянул руку, как и большинство в окрисполкоме, за отход на Северный Кавказ. Теперь ему никто не указ, сам себе командир. Коли не приголубила пуля на бродах, собьет хлопцев, уведет на Кубань, к Автономову. Люб он им, пришелся по сердцу за храбрость в бою, готовность поделиться с каждым последним куском…
Федор, хлопая серебряным портсигаром, предложил:
— Все-таки надо бы, пока не светало, бросить отряд кавалеристов по казачьим тылам. Может, натолкнулись бы… Там где-то и наш эскадрон, платовский. Свежих бы лошадей.
Шевкопляс скосил глаза:
— А, Думенко?
Борис показал пустые ладони: где же они, свежие лошади?
Отозвался хозяин, командир Куберлеевского отряда, Иван Семикпетов:
— Оно, ясное дело… Белякам нашкодить не грех. К тому ж и своих вызволить… А что объединяться в одну силу, так мы, как и все… Чего ж гадать будем? Мои кавалеристы не дюже помокрели… Бери их, Думенко, под свое начало. Небогато, право, но братва на подбор. Вот и коновод. Кирилл Яковлевич Наумецкий. Кириляк, по-нашему.
Семикпетов положил руку на плечо сухощекого, с длинными выгоревшими усами человека, сидевшего с ним рядом. Борис оценивающе окидывал плотную фигуру коновода. Поймав на себе взгляд Шевкопляса, согласно кивнул.
Тут же конникам-куберлеевцам поставили боевую задачу. Скрытно, по балкам, пока темно, пройти белоказачьи пикеты, поколесить по тылам, разгоняя обозы, штабы. Попадутся свои, вывести их обратным путем…
— Не дольше как в полудень этого же дня вернетесь, — предупредил Шевкопляс.
Наумецкий, вызванивая шпорами, вышел.
Не угас еще звон шпор — в дверях встал один из пропавших. Черен. Выпирали наружу степные скулы и упрямый раздвоенный подбородок, и еще усы. Шевкопляс с вошедшего перевел взгляд на платовцев: не обознался?
— Ну, Семка, долго жить будешь… — покрутил головой Никифоров, скрывая радость. — Ей-богу. В поминальник уж вписали…
— Седло да узду притащил? — посмеялся Федор Крутей. — Или с плеткой одной догнал нас?
— Вверенный мне эскадрон весь в наличии. Шевкопляс кивнул на табурет, пригласил:
— Да ты сидай, товарищ Буденный. Ноги только-только держут.
Буденный сел. Ощупывая колени, распрямил ноги в добрых армейских сапогах. Угластое лицо смягчилось: потеплел антрацитовый блеск в глазах, сгладилась жесткая складка губ под усами.
— Казачня, само по себе… Тут свои за малым не посекли к дьяволовой матери. Вон с водокачки… «мак-симка». Чесанул, холера, в пупке заныло…
Взглядом осадил Шевкопляс смешки:
— Есть и жертвы?
— Бог миловал. Царапнуло двух меринков. Признали скоро, а то бы не обошла беда.
— Вправду, налегке отделались, — согласился Шевкопляс. Повернувшись, сказал: — Что ж, Думенко, принимай пополнение. Заодно и помощника… На полк не потянет, а в дивизион с лихвой укладывается. Это покамест… В Зимовниках уже проведем формирование всех частей, и пехоты, и конницы… Тут, в Куберле, сами видите, обороняться нам смыслу нет никакого… Кто скажет слово?
Он опустился на деревянный диван. Говорить не о чем. Ясно все без слов. Оставили Маныч, рубеж такой… Мнение всех высказал Маслак:
— На спине не удержались, а на хвосте и подавно… Топать без оглядки до Салу.
Тимофей Никифоров, надевая на эфес защитный картуз с лакированным козырьком, проговорился о своем сокровенном, что жгло его нестерпимо:
— Гляди, Ковалев с Ситником еще очухаются… Явются в Зимовники.
Рука его, покрытая рыжим волосом, сдавливала судорожно ножны. Платовский отряд за долгие месяцы партизанской войны больше, чем все остальные, ощущал локоть орловцев и мартыновцев. Совместной кровью связали дружбу за зиму и весну — бились и на Маныче и на Салу. А теперь как бы выходит он, Никифоров, бросил их в самый тяжкий час. Сердцем чуял, не правы они, но боль от того не унималась…
— Советскую власть защищают не только у своего порога, — пробурчал Думенко.
В его подворье палка, Никифорова. Разгадал, сапун, думки чужие. Не обидно, это высказал бы Крутей, — все человек свой. Покосился на Шевкопляса: всем ведомо, какую силу имеет на командира полка слово казачинца. Тот будто не слыхал замечания конника; надув щеки, выпятив усы, незряче глядел на свет лампы, спускавшейся на ржавой проволоке с потолка. Перевел взгляд на Думенко; по спине ворохнулся холодок. Полные глазюки бирючьей тоски! И руки… Тяжелые, распяленные, лежали они на коленях…
Тимофею пришел на память разговор в вагоне с Крутеем. У Думенко погибла беременная жена в белой контрразведке; а позавчера он своими руками — вот этими — засыпал на Маныче родного брата. Есть от чего одичать его глазам. И горе, наверно, тому, кто сойдется с ним где-нибудь на бугре с обнаженной шашкой…
