Пропала у Никифорова вспыхнувшая неприязнь к казачинцу. Будто искупая вину, потянувшись через колени Федора Крутея, дотронулся до его шашки. Показывая на Семена Буденного, спросил:
— Не знакомы?
Думенко шевельнул веками: выпадал случай, встречались.
С ночного совещания Борис возвращался с Федором. Остановились на перроне у проволочной сетчатой ограды. За поселком, где-то в калмыцких степях, пробивался сквозь густую синь рассвет. Небо побелело, словно выгорело, но звезды мигали еще ярко. На первом пути пыхтел паровоз «Воли». Поддерживая офицерскую фуражку, Федор оглядел небо, шумно вздохнул. Кивая на броневик, сожалеючи сказал:
— Не приглашаю… Тронемся через пять минут. Но в Зимовниках не увернешься… У Агнесы есть в заначке. Даже перед Шевкоплясом не проговорилась — для тебя бережет.
— Она… с тобой?
— Куда же ей? Прослышала о твоем горе…
— Ты-то, гляжу, голос в штабе подавал… С чего это? — Борис спросил, лишь бы перебить тяжелый разговор.
— Со вчерашнего я вошел в должность начальника штаба третьего Крестьянского полка.
— А Зорька Абрамов?
— В штабе… Дела всем по горло.
От проходивших по перрону штабных отделился мальчишеский голос:
— Товарищ Крутей, «Воля» трогается!
Федор негромко сказал:
— К вечеру ждем в Зимовниках.
Тон приятельский, но это был уже приказ.
Борис умывался возле брички. Пелагея лила на спину из ведра. Он отфыркивался, как Панорама, когда Мишка баловал ее у колодца или в ерике.
— Командир вон… — шепнула боязливо сестра, отняв ведро.
— Лей.
Краем глаза увидал въезжавшего в ворота верхи Шевкопляса.
— Кому говорю? На виски…
Пелагея выплеснула остатки на голову и, скребя сапогами, оставшимися от Лариона, скрылась за бричку.
— Выстрой, Думенко, живо своих конников!
Переступил Борис лужу. Растирая волосы, спину, спросил:
— Какая еще нужда?
Комполка порылся в полевой сумке; оглядывая с седла чисто выбритое, умытое лицо вожака-конника, потряс бумажкой:
— Приказ по полку. Какой день! Потер уж в сумке… Благодарность выношу тебе и бойцам-кавалеристам за бой в районе Сапной станции, около Чапрака. Время не указывало собрать вас вместе. Вот и зараз… Отправляется «Жучок». Последний… на нем еду.
Борис кинул скомканный рушник в бричку, взял с дышлины сатиновую рубаху. Лестно послушать перед всем строем похвалу, ни разу такого не доводилось. Поискал ординарца, копавшегося только что возле лошадей, — кликнуть трубача.
— Мишка!.
Застряла голова в вороте (сестра, вытряхая, застегнула пуговицы), нетерпеливо дергал. Продрался на волю — остыл, прошла горячка. Хмуро покосился на явившегося ординарца; убирая со лба мокрые вихры, покачал головой:
— Через час дам побудку, Григорий Кириллович. Платовцы и вовсе… светом повалились.
Шевкопляс недовольно смыкнул повод. Вглядевшись в глаза Думенко, затолкал бумажку обратно в сумку. Возле ворот придержал коня.
— Не отрывайся дюже… Обозы да беженцев не забывай.
Ровно через час трубач дал сигнал. Клинком распороли медные звуки утреннюю зарю. За речку Куберле достала труба, в хуторок Токмацкий. Слыхали ее и пикетчики, выдвинутые далеко за поселок в степь.
Первым во двор вскочил Блинков. Спрыгнув наземь, закинув поводья на луку, отошел от коня.
— А уйдет? — уколол Мишка.
Драгун даже ухом не повел.
Борис издали приметил на нем трофей — полевой бинокль. Тая усмешку, наблюдал, как рука его отглаживала желтую кожу чехла: гляди, мол. Докладывали, что Блинков свалил с седла офицера в стычке с разъездом белых. «Бинокль, наверно, того офицера». Нарочно заговорил не сразу о трофее.
— Жалуются на тебя, Блинков…
— Кто?
— Кадеты.
— Каде-еты-ы? — Оставила рука нарядный чехол, замедленно опускалась к ножнам.
— Да, да. — У Бориса построжал голос. — Офицеров выбираешь… А особо, какой с биноклем…
За спиной чмыхнул Мишка. Понял драгун и сам шутку.
Пришла очередь удивляться Борису. Блинков, покопавшись в грудном кармане френча, вынул какую-то бумажку.
— Послание, Борис Макеевич… Вам лично.
— Что за послание?
Выгнулась у командира удивленно бровь:
— От казака, белого.
Борис оглядывал мятый клочок, размером с ладонь, в клеточку, из какого-то блокнота, наверно. Карандаш чернильный, почерк уверенный — рука наторенная. Верхняя строка, приветствие, вызвала острый интерес. «Здорово остолопы товарищи». Слово «товарищи» обособил: подчеркнул волнистой линией.
Ишь ты, «остолопы», — он зло усмехнулся, покосившись на драгуна, дочитал про себя: «Мне вас так жаль, что описать не могу ибо вы все равно ни х… не поймете. Передайте поклон комисранту Думенко и Рыбальченко и скажите, что я очень скучаю, — несколько слов густо зачеркнуто. — Мы казаки которые шли с вами рука об руку удивляемся чего вы добиваетесь. Мы казаки защищаем овор свободу, не трогали вас, так же дали вам землю, а вы в благодарность хотели совсем стереть с лица земли. Покинули вы семейства на произвол судьбы и-почему то пошли… Вы забыли что уже сенокос скоро хлеб косить а вы все забыли честь, веру и любов к себе. Мы то уже давно косим сено на ваших шеях.
Старший урядник Никиф. Ст. Семикаракорская».
