Пуля сорвала лохматую папаху. Клинок пригодился для мчавшегося след в след — начисто снял золотой погон. Сдвоил удар по подставленной шашке. Стальной скрежет заставил Панораму взвиться. Достал сверху… Дикое ржание распороло застоявшийся в ушах гул от копыт.
В прореху, проделанную Панорамой, влетел первым крестник, Куница; за ним тут же вломились Семен Буденный и Кирилл Наумецкий, подпираемые тугой волной платовцев и куберлеевцев. С правой руки ныряла в пыли, как в воде, белая овчинная шапка Маслака. Дальше, и в ту и в другую сторону, никого не различишь…
Передохнул Борис, смазывая рукавом грязный пот со лба. Отвел от Мишки, подвернувшегося под бок, сабельный удар. Занося клинок над вертким казаком, липнувшим к ординарцу, увидел за плотно сбитым заслоном белого араба. Поднял Панораму в дыбки. Обрушивая удары, прорубался, как в диком тернике. Разрядил весь барабан. Кинул взглядом: где же он? Исчез опять… Обмякли вдруг мышцы левой руки, отведенной назад. Разжались пальцы — закачался клинок на темляке. По долам лезвия стекала кровь — чужая и своя вместе…
Видел, как от него пятился, приседая на задние ноги, чалый горец, с проточиной во лбу. Из-за косматой гривы испуганно мерцали черными свечками глаза. На плече бугрился золотой погон. В выставленной руке — не шашка, а шпага, какими полвека назад господа офицеры разрешали свои душевные неполадки. Ткнув в кобуру пустой наган, потянулся к клинку. Ухватил темляк за скользкий махор, дернул — почуял боль. Рукав набух уже от крови. Ощутил во рту сладковатый привкус и легкое кружение в голове…
Выпрямился в седле. Он — на чистом. Бой отодвинулся к камышам. До взвода бойцов охватывали подковой — охрана. Тут же, спешившись, суетились Федор Крутей с Мишкой, помогая выпрыгнуть из брички какой-то девчонке в солдатской рубахе и белой косынке.
— Навоевался на нонче, командир, — сказала она, ловко разрывая мокрый рукав и оголяя залитую кровью руку. — Догадался бы спрыгнуть…
Борис подчинился. Остывая, глядя удивленно в сердитое конопатое личико невесть откуда взявшейся сестры милосердия.
— Ты как тут очутилась?
Та сперва одарила взглядом. Наложив туго повязку, не поскупилась и на слово:
— Другая неделя, как таскаюсь за тобой в бричке. Печенки все отбила.
Давно с ним так не разговаривали. Не зная, о чем повести речь, спросил:
— Живой буду?
— До свадьбы заживет. А сейчас — в бричку.
Сошла глупая усмешка. Оторвал болтавшийся мокрый рукав, молчком взял из рук Федора свою шашку. Мишка в момент набил барабан патронами. Уже в седле Борис сказал:
— Гляжу, ты девка зубастая…
Панорама с места рванулась опять в пекло…
Конный полк, возвращавшийся из-под Чунусовской, Шевкопляс встретил на станции Гашун. Пожал здоровую руку победителю. Тут же на выгоне, сразу за вокзалом, зачитал приказ. Срывающийся, осипший голос едва доставал до пулеметных бричек, пристроившихся к левофланговому эскадрону.
— Приветствую от имени революции вас, товарищей бойцов нового полка, и его организатора товарища Думенко, показавшего себя в течение восьми месяцев неустрашимым, стойким борцом за трудовой народ!
Прокашлялся в кулак, очищенным голосом продолжал:
— Товарищ Думенко в лихой атаке под станицей Чунусовской со своим храбрым полком 9-го сего июля был ранен в руку шпагой противника, но остался командовать полком, будучи с перевязанной рукой, что считается сверх отличия…
Сойдя с тачанки, улыбался в рыжие усы; перекрывая возбужденное ликование конников, похвалился:
— С такой конницей… Краснову не носить долго головы.
Борис, поглаживая забинтованную руку, морщил лоб.
— Болит? — Шевкопляс согнал с полнощекого лица радостное выражение.
Не успел ответить Борис.
У семафора, со стороны станции Ремонтная, послышался гудок. Из-за серой пристанционной казармы выкатил паровоз с двумя теплушками и площадкой. Из вагона на ходу выпрыгнул человек. Скорой походкой, придерживая шашку, он прошел мимо высоких тополей. Перепрыгнув канаву, направился сюда, к тачанке.
— Какая-то птица, — проговорил гашунец Скиба, стоявший среди командиров, сбившихся возле тачанки.
Человек подошел уверенно. Невысок ростом, коренаст, в висках седина, под глазами усталые отеки. Мягкий женственно-матовый цвет лица выдавал в нем несельского жителя.
— Ворошилов, — назвался он, протягивая Шевко-плясу короткопалую ладонь.
— Как же… мы только позавчера говорили… С Царицыном…
В голосе Шевкопляса больше растерянности, нежели удивления.
— А нынче я на Салу, — Ворошилов насмешливо щурил живые глаза. — Среди сальской партизанской вольницы.
Окинув взглядом из конца в конец примолкнувшие эскадроны, вслух высказал удовлетворение:
— Бригада выше всяких похвал.
— Пока полк, — поправил робко Шевкопляс. — Да и тот не весь. Один дивизион выставили на Сал, на левый фланг.
Непонятно, какая муха жиганула его? Только что вольно, по-степному кромсал рукой воздух, говорил жаркие, продирающие до слез слова, ставил боевую задачу… А тут, перед чужаком, обмяк, стушевался, будто с освещенного солнцем места ступил в тень от привокзальных тополей.
