Брат Томас провёл свою первую проповедь, и хотя назвать её полным провалом было нельзя, а на оглушительный успех он и не рассчитывал, но всё-таки он был сильно озадачен. Народу изначально пришло довольно много, ведь как-никак никто не отменял человеческого любопытства. Но Томас чувствовал, что не может никак зацепить своих слушателей. Начал он с того, что рассказал людям евангельскую историю, но, видно он не обладал даром евангелиста Луки и потому в его пересказе история рождения чудесного младенца и даров волхвов не вызвала тех слёз умиления, которые когда-то в юности навёртывались у него на глазах. Нет, у слушателей всё это вызывало лишь лёгкое любопытство. Ну а вот история про избиение младенцев вызвала недоумение и недопонимание. То есть, разумеется, убиенным и их родителям сочувствовали. Непонимание было в другом -- как они позволили властям сотворить над собой такое?! Почему не ответили вооружённым восстанием? Слушатели просто требовали истории справедливой мести и не могли поверить, что в дальнейшем родители убитых могли жить как жили. Брат Томас в свою очередь недоумевал -- значит, тут и в самом деле детей приносить в жертву не принято и Инка сказал правду? Но почему же о человеческих жертвоприношениях пишут во многих книгах о Тавантисуйю? Ему хотелось расспросить об этом слушателей, однако он побоялся, что затрагивание столь опасной темы может помешать ему дорассказать евангельскую историю, поэтому он постарался повернуть внимание слушателей на спасённого Иисуса Христа, что ему, однако, удалось не сразу, а значительная часть слушателей вообще покинуло проповедь, утратив всякий интерес. Ладно, Бог с ними.
Когда Томас поведал историю первого совершённого Иисусом чуда в Кане Галилейской, а потом рассказал об исцелении хромых и слепых, один из слушателей спросил: "А ты так можешь?" Монаху пришлось признаться, что нет. "А много знаешь христиан, которые могут?". Томас ответил, что с такими незнаком. "Ну и что тогда нам толку с этих чудес?" -- спросил дотошный слушатель, -- "Вот если бы став христианином, этому можно было бы научиться..." Монах попытался втолковать, что все эти чудеса были важны, чтобы засвидетельствовать Божественную Природу Христа, но это слушателей не проняло. Божественность Христа они, вроде, и не отрицали, но в то же время не вкладывали в это такого смысла, какой вкладывал в него брат Томас. Для них божественность не означала ни абсолютного совершенства, ни беспрекословной правоты, ведь как уже успел убедиться монах, для них это в первую очередь ассоциировалось с потомками Манко Капака, власть которых хоть и была очень почитаема, но в силу своей посюстороннести лишена какого бы то ни было мистического ореола. Инков можно было оценивать по делам, можно было сравнивать их между собой, они не были непогрешимы. Брат Томас был мысленно готов сцепиться в споре со скептическим непониманием, но эта приземлённость и нечувствительность к мистике напоминала ему гладкую стену, на которую не взобраться и которую не перепрыгнуть. В конце концов он махнул на это рукой и перешёл к заповедям и притчам.
Вот тут уже начались настоящие проблемы. Нет, заповеди "не убий", "не укради" и "не прелюбодействуй" сами по себе не вызывали ни у кого никаких возражений, но опять последовали вопросы, почему христиане, несмотря на них, грабят, убивают и насилуют. Увы, для индейцев слово "христианин" всё равно обозначало, в первую очередь, пришедшего на их землю головореза. С большим трудом брат Томас объяснил, что там, за морем, есть и другие христиане, которые не грабят и не насилуют, что и белые люди тоже могут вести примерно такую же жизнь, что и индейцы -- тоже обрабатывают землю, разводят скот, ловят рыбу или занимаются ремёслами. Да, испанцы убеждены, что на войне грабёж и насилие неизбежны и оттого в какой-то мере простительны, однако не все же белые люди занимаются войной. Лично он, Томас, тоже старался жить праведно и никого не убивал. Под конец этих объяснений Томас почувствовал, что несмотря на прохладную погоду, он под своим монашеским одеянием весь взмок, но вроде бы ему поверили. Однако напоследок ему всё испортил с одной стороны Кипу, а с другой -- отец Андреас. Молодой амаута спросил:
-- Ты говоришь, что вы, христиане, считаете грабёж грехом. Я знаю, что у вас церковь считается главным блюстителем добродетели, но почему же она не отказывается принимать в дар награбленное, а потом молиться за грабителей?
-- Видишь ли, Кипу, поскольку всякий человек грешен, то церковь не считает себя в праве отказывать в возможности покаяться никому, даже самому отъявленному грабителю и убийце. Известны случаи, когда раскаявшийся разбойник становился святым.
Кипу посмотрел на Томаса с сомнением, и сказал:
-- Ну даже если на сотню разбойников находится один такой, остальные 99 после покаяния идут грабить как ни в чём не бывало. Зачем же вы прощаете их?
-- Ради одного раскаявшегося. Разве можно с точностью определить, у которого из них покаяние искренне?
