-- У нас есть наша Родина. Её вы у нас не отнимите.
-- Однако землю у вас враги могут отобрать в первую очередь.
-- До конца, однако, не смогли, -- усмехнулся Инка, -- но дело даже не в этом. Тут вам сложно понять нас, ведь мы любим свою Родину иначе, чем это делаете вы. Для вас земля ваша лишь постольку, поскольку вы можете собирать с неё дань. Она -- что лошадь, пока твоя -- носит тебя, но стоит напасть разбойникам и отобрать её -- и она уже принадлежит грабителям, которых в свою очередь может ограбить кто-то ещё. Но для нас наша земля -- это наша мать, а мать не перестаёт быть матерью даже если враги схватят её, надругаются над ней, обратят в рабство, даже убьют. Во время Великой Войны на захваченных врагами территориях наши люди всё равно восставали, хотя их убеждали, что вся страна уже захвачена, и сопротивляться нет смысла. Но тем не менее многие из тех, кто попадал в руки палачей и переносил страшные пытки, всё равно сохраняли в себе мужество, и не отрекались от Родины, даже если им обещали жизнь и избавление от мук. И к тому же наша Родина -- это нечто большее, чем даже наша земля, ибо наша земля никогда не была бы столь же прекрасной, если бы мы с молоком матери не впитывали идею справедливости и всеобщего братства. Но вижу, вы всё равно не верите мне. Если так, то вам действительно лучше поговорить с самими жителями города, особенно с теми, у кого о христианах остались не самые радужные воспоминания, -- иронию последней фразы двум монахам пришлось проглотить молча.
Инка несколько отступил назад и из толпы вышел старик лет семидесяти:
