Никита ничего не ответил, поскольку был занят более важным делом – старался сохранять равновесие на ногах.
– Вижу, что дело срочное и важное привело тебя ко мне. Что ж, говори, раз пришел.
– Я пришел… ик… спасибо сказать. Смотри-ка, помогло твое зелье-то.
– А то! Ты сомневался? Мои отвары всегда помогают, ибо с душой делаются! И секреты я знаю…
– Это да, этого у тебя не отнимешь… а вот только… про восстание это ты, братец, врешь. Этот твой номер не пляшет. Ну какое восстание, ты что, посмотри на себя. Какие сто лет?! Тебе не больше 70-ти, ты восстания не помнишь и помнить не можешь, не заливай!
Старик опешил:
– Чего ради стал бы я врать тебе, Никитушка?
– Это уж не знаю, а только врешь. А вот скажи-ка ты мне, как это маршал Тухачевский вдруг – раз! – и подавил настоящую войну, которая длилась больше года?! Вот так вот взял и подавил! Никто, главное дело, не мог, а он подавил! Ведь, если верить тому, что ты вчера сказал… ик… то тут целая армия была под водительством Антонова?!
– Так есть, была.
– А Тухачевский подавил?
– Святая правда! Подавил!
– Это как же? Чем?
– Газом специальным.
– А до него никто не мог до этого… ик… дотумкать? Что ж, все такие дураки в Москве были? Первая мировая ведь уже прошла, про газовое оружие все знали…
Глаза старика загорелись каким-то особенным, хищным светом, но Никита не видел этого – поскольку его собственные глаза были напрочь залиты алкоголем.
– Да и потом – ни одного отравленного газом тела не было обнаружено! Ни одного! Так что врешь ты все, старый! Врешь и не краснеешь!
– А ты не думаешь, что Тухачевский некий секрет знал, который и открыл перед ним, какой газ следует применить?
– Тухачевский … ик… знал много военных секретов, но газ тут явно ни причем. Сочинительство чистой воды…
– А вот и нет!
– А вот и да!
– Чему ты веришь?
– Архивным источникам – говорят тебе, дураку, ни одного отравленного тела!
– Бумажкам да надписям верить давно ли стали на Руси? На заборе тоже пишут, сам же знаешь…
– Знаю, – расхохотался Никита, постучав по частоколу за своей спиной. – Бабы туда толпой, а там – вона – дрова!
– Вот вот. А только был газ у Тухачевского. И газ особый – такого ни до него, ни после уж в истории не было!
– И все-таки врешь ибо не докажешь!
– Мне не веришь? Когда такое было, чтоб я врал? Вот лично тебе я врал?
– Сейчас впервые. Но убедительно, – Никита снова расхохотался. Его смех был вызван обильным возлиянием, но Велимудр рассвирепел настолько, что никаких подобных объяснений понимать и принимать не хотел.
– Значит, доказать надо? Что ж, докажу.
– Вперед, я жду, – еле стоя на ногах, держась за частокол, бравировал Никита. Наутро он будет жестоко корить себя за то, что сейчас вступил в этот никому не нужный спор – ну что от того, был ли у Тухачевского газ, или не было? Что в итоге приобретет или потеряет историческая наука? Ровным счетом, ничего. А вот только пьяного медом не корми – а дай поспорить.
Никита смотрел на старика блуждающим взглядом. Внезапно он исчез. Никита протер глаза – тот уже стоял перед ним. Вдруг из уст Велимудра послышалось легкое дуновение «Пфу!» – и все лицо юноши обдало каким-то порошком с совершенно дивным запахом духов и лесных трав. Он прокашлялся.
– Что это?
– А ничего. Ты хотел доказательств – ты их получил.
– Что-то странное какое-то доказательство…
– Скоро все поймешь. А теперь ступай – сам же знаешь, у меня режим строгий! Да деду от меня кланяйся…
Как не мог Никита сказать, как попал сюда – так не сможет потом рассказать и как вышел. Дед переволновался, искал его весь день по всему селу, и потому под вечер ноги сами привели к лесной чаще. Никита выбрался из нее и мирно дремал под большим деревом, когда Николай Степанович обнаружил его и отвел домой. Немного поругивая себя за то, что отпустил парня одного и не углядел, он волок безжизненное тело внука домой. Но с другой стороны, с кем не бывает, дело молодое, думал Николай Степанович. Утро вечера мудренее…
Утро настало скоро. Спал Никита крепко и снов не видел. Проснулся с петухами. Дед ходил по избе взад – вперед, в жестах его читалось некоторое волнение.
– А который час? – не поднимая чугунной головы от подушки, спросил молодой человек.
– Шесть уж, вставай. На сходку пора.
– На какую сходку? С ума сошел, в такую рань!
– Вставай, вставай, лоботряс. На вот, взварчику хлебни. Умел напиться – умей и похмелиться.
Дед разговаривал как-то необычно – «лоботряс», «сходка», ранняя побудка. Обычно он бывал более снисходительным к внуку, а тут… Но Никита попервах этого не заметил, или не придал значения. Он отпил из кувшина, принесенного дедом из погреба, ледяного взвара, и почувствовал некоторое – временное – облегчение.
– А ты чего не спишь-то?
– Сходка, говорят тебе, продотрядовцы приехали…
– Кто? – Никита не поверил своим ушам.
– Продотрядовцы, хлеб у нас отымать…
– Какие продотрядовцы дед, ты что, с ума сошел? Продразверстку отменили в 1921 году!
– В каком? – посмеялся дед. – Ты видать и впрямь вчера до чертей напился, раз о будущем уже разговоры ведешь.
– О каком будущем? Дед, какой год?
– Так известно какой. 1920-й…
– Ты выпил, что ли?
