— Именно так, — ответила Линь. — Ведь Вселенная движется к равновесию, к энтропии и тепловой смерти. Но жизнь, сознание, любовь — это временные и хрупкие нарушения этой тенденции. Мы не можем остановить распад. Но можем наполнить его знанием. Смыслом. Памятью. Если в момент возврата к источнику всё различие исчезает, то вся пройденная сложность должна быть записана в Ткань Поля. Иначе всё было зря. Карма — это запись. Развитие — усложнение этой записи. А сознание — читающий и пишущий одновременно. Не чтобы выжить. А чтобы передать. Чтобы следующая Вселенная не родилась младенцем в пустоте. А несла с собой свет первоначала.
Из глубины зала возник следующий образ — женщина. Лицо её было молодым и красивым, но в нём не было тепла. Она не смотрела на Михаила — она проходила мимо, как призрак, как отсутствие. Это была не просто мать. Это была её тень. Её ожидание. Её обида.
Михаил застыл. Он не чувствовал ненависти. Только тишину. Он ждал этого момента — не с тревогой, но с тяжестью.
— Ты ждал, — сказала Линь. — С самого детства. Что она повернётся. Что она скажет. Что она выберет тебя. Но она была внутри себя. Не злой. Не жестокой. Просто — пустой.
Михаил смотрел на проекцию матери. На то, как она улыбается другим, а его не замечает. Как она говорит, но не с ним. Как она живёт — мимо.
— Я не злился, — прошептал он. — Я просто ждал. Я думал, это нормально. Что мне не нужно. Что я сам справлюсь.
— Потому ты и выбрал Анну, — сказала Линь. — Как образ. И как противовес. Ту, кто была такой же яркой. Такой же желанной. Но такой же холодной. Она, как и мать, не делала шагов навстречу. Только отвечала. Только реагировала. И ты повторил путь — надеясь изменить исход. Надеясь, что на этот раз кто-то выберет тебя.
Михаил закрыл глаза. Он видел, как одна тень рождает другую. Как одиночество становится привычкой. Как надежда становится зависимостью.
— Я не обвиняю её, — сказал он. — Но теперь вижу, что ждал выбора. А сам не выбирал.
— Ты не был должен. Но теперь знаешь. И потому свободен выбрать сам.
В этот момент Зеркало вновь зажглось — не вспышкой, а тонким, ровным светом, напоминая дыхание. Оно не показывало драм, ни ударов, ни жестокости. Только сцены, едва уловимые, но точные:
— Мать идёт по комнате и не замечает Михаила. — Мать смотрит сквозь него, когда он впервые просит остаться. — Он приносит рисунок. Она кивает рассеянно, продолжая разговор по телефону.
Михаил видит, как каждый такой эпизод врезается в тело, в реакцию, в способность просить. И главное — в веру в то, что можно быть выбранным. Он чувствует не обиду, а контур пустоты. Там не было зла. Но там не было и связи.
Следом — сцены с Анной. Такие же взгляды, такие же паузы. Она ждёт от него безусловного внимания, как когда-то он ждал от матери. Она не делает первый шаг, не обозначает потребность — только реагирует, только оценивает. И Михаил не может дать того, чего ждали бы в ответ. Он сам привык либо заслуживать внимание действием, либо вовсе не ждать его. Он стал мастером в том, чтобы быть один, не мешать, не просить, не требовать. И потому каждый шаг Анны, даже если он был, разбивался о невидимую стену. Они оба смотрели друг на друга сквозь зеркало детских ран.
Он будет выдержан. Незаметен. Лишь бы не повторить то, что уже было. Но именно это и повторяется.
Зеркало раскрыло ещё один слой. Михаил увидел, как Анна в одиночестве смотрит на дверь. Как ждёт от него знака, подтверждения, жеста — не как требование, а как отражение того, чего сама не может дать. Она ждала любви, как он ждал от матери: молча, напряжённо, с верой, что если он любит — он почувствует и поймёт без слов.
А сам Михаил в этот момент уже втянут в другие сцены: он спорит, защищает проект, бросается в тексты, тратит часы и дни на объяснение миру своих идей, как будто старается, чтобы его наконец поняли. Он не ждал любви напрямую. Он ждал одобрения мира. Он хотел, чтобы его признали. Чтобы приняли. Чтобы увидели — и через это закрыли ту самую пустоту, оставленную в детстве.
Зеркало сжало все эти кадры в одну вспышку: Анна и Михаил, каждый в своей тишине, каждый в ожидании, которое никто не может удовлетворить. Потому что ожидание — ложное. Пустоту нельзя заполнить снаружи. Ни любовью другого. Ни признанием толпы. Её может заполнить только он сам — выбрав себя. Свой путь. Свою любовь. Свою мораль.
— Я не ждал чуда, — добавил Михаил. — Я просто надеялся, что близость случится сама. Без усилий. Без риска. Как будто любовь — это награда за то, что ты тих и терпелив.
— Не ждать — часто называют зрелостью, — ответила Линь. — Но в твоём случае это была защита. От боли. От отказа. От повторения одиночества. Ты не хотел страдать. Поэтому не ждал. И не шел.
Она говорила мягко, но точно: — Есть совет: «не жди изменений». Он может быть полезен зависимому. Но опасен тому, кто способен верить. Не ждать — значит не верить, что другой может расти. А если ты сам растёшь — ты провоцируешь рост. Даже молча. Даже просто оставаясь.