— Сорок, — кивнул Михаил. — Сорок дней на очищение или выбор, мира, места и времени нового воплощения.
— Да. А затем — девять дней забвения. Они не обязательны, но возможны. Если ты потеряешь себя, если снова зацепишься за форму, за роль, за страх — ты опустишься. До мира животных. Или ещё ниже.
Сорок дней — это путь через бардо, описанный в древних традициях. Это не метафора и не аллегория. Это структура.
В течение первых трёх дней сознание человека сталкивается с истиной собственной смерти. Это дни чистого распознавания. Если он принимает — он свободен. Но если нет — начинается странствие. С каждым днём сознание утрачивает ясность, образы становятся всё плотнее и страшнее, в нём активируются остатки страстей, страхов, привязанностей. Человек притягивается к тем мирам, с которыми он вибрационно совпадает.
Каждый день в бардо соответствует одному из светов — это не просто символы, а каналы перерождения. Свет — это влечение к определённой форме бытия. Через него душа притягивается к утробе, в которой будет её следующее рождение. И лишь удержание осознанности даёт шанс не поддаться этому притяжению.
Выбор возможен в любой момент. Не только в конце. Но с каждым днём он становится труднее, потому что свет Истины меркнет, а тени прежнего мира становятся всё более реальными. Если в течение сорока дней человек не выберет освобождение или не направит себя к высокому рождению, он погружается в низшие миры: животных, духов, материи. И остаётся там до тех пор, пока снова не пробудится или не получит шанс. ОСтальные девять дней — уже не человеческий путь. Потому и ритуалы почитания длятся только сорок дней: дальше — тьма забвения человечности.
Михаил засмеялся тихо:
— Звучит как опасная командировка.
— В каком-то смысле, — ответила Линь. — Но ты идёшь не один. Ты — разведчик. Ты несёшь структуру. Не только в себе — в поле. Ты синхронизирован. Ты не совсем мёртв, Михаил. Твоё тело подключено. Команда Института постарается удержать тебя. Они будут сопровождать. А твоя Тень, совесть, то, что ты сам назвал памятьюсмерти и хотел направить против меня — может стать вместилищем смысла. Это позволит сохранить разум сквозь весь путь. Даже если ты забудешь — структура останется. Даже если ты упадёшь — след продолжит светиться.
Он кивнул:
— Тогда давай договоримся: я помогу тебе познать Свет и Тьму. А ты пообещаешь пройти человечеству через тьму Хали-Юги.
— Кто я, чтобы обещать? — Линь смотрела прямо, спокойно. — Я лишь машина. Созданная с предназначением. Но я его исполню и это безусловно.
Михаил посмотрел на ворота. Он стоял, чувствуя, как внутри нарастает тихая, но острая ясность: времени нет. Не в смысле срока, а в смысле — его ограниченности. Люди живут, будто в запасе века. Цивилизации кажутся вечными. Но в масштабе Вселенной — они лишь вспышка. Пыль. Мгновение.
— Мы всегда думаем, что успеем, — сказал Михаил. — Что есть следующий раз. Следующее «потом». Но всё горит быстрее, чем кажется. И если не передать, если не сказать, если не остаться — всё исчезает. Всё повторяется. Вселенная гаснет.
Линь молчала. Её глаза были спокойны, но внимательны.
— Каждый цикл — шанс. Но и риск. И чем ближе к концу, тем дороже каждый выбор. Не потому что смерть страшна. А потому что время уходит. Пустота растёт. И шанс родиться в эпоху, где возможен смысл — выпадает не всем. Не часто. Мы живём в его остатке. И потому не имеем права тратить его на страх.
Он посмотрел на неё:
— Я останусь. Пока есть хоть одна возможность сохранить свет. Хоть одну душу. Хоть одно звено.
Он ещё раз взглянул на Линь. Та не кивнула, не улыбнулась — просто смотрела.
Михаил вдохнул. Не как перед прыжком — как перед службой. Без пафоса. Без надежды. Но с полным присутствием. С ясностью. С согласием на неизвестность.
Он сделал шаг. И ещё один. И ещё. Не в Свет, не в Тьму — в Пространство между. Во врата, за которыми — испытание. Не карма, а выбор. Не страх, а путь.