Василий Павлович начал вникать во все мелочи по странному разбою – но озарение не снисходило. С Боцманом по поводу Брынзы начальник угрозыска согласился, и сутенера отпустили. Далее выяснилось, что к Треугольникову в больницу перед тем, как он умер, заезжал Лаптев – впрочем, без толку, а якобы взятое у потерпевшего объяснение – длинное, как положено, – было, конечно, липой от начала до конца, включая корявую подпись, которую накарябал сам опер…
Токарев с Боцманом перебрались в кабинет Тульского и Кружилина. Василий Павлович забрал у притихшего Вани материал, который, по идее, надо было отправить в прокуратуру уже сегодня. Вчитываясь в бумаги, начальник розыска механически спросил:
– А ботинки, вообще, разве часто снимают?
– Редко, – качнул головой Боцман и настроился рассказать очередную «военно-морскую» историю: – Вот после войны…
Токарев чуть раздраженно оборвал его:
– А когда Первая конная в Польшу входила – тогда и кисеты с махрой с трупов сдергивали! Я тебя о чем спрашиваю?!
Боцман вспыхнул и выскочил в коридор, хлопнув дверью. Тульский и Кружилин, почуяв угрозу, сразу юркнули за столы и с самым деловым видом начали отпирать сейфы. На сейф Вани была наклеена бумажка: «Здесь отдает родине последнее исподнее о/у УР Иван Кружилин, лучший друг индейцев». Василий Павлович мазнул по «наглядной агитации» взглядом и чертыхнулся:
– Пацаны!!! Наберут детей в ментовку – мучайся с ними.
Вдруг он заметил что-то в очередном листке – вчитался и аж вскинулся, выдирая из папки телефонограмму из больницы, куда был доставлен Треугольников. А там, в частности, указывалось, что у пострадавшего, помимо закрытой ЧМ (черепно-мозговой травмы), имеются на ступнях глубокие раны в виде двух треугольников…
Василий Павлович сунул телефонограмму Кружилину под нос:
– Ты, Чингачгук, ты читать умеешь?! А эту бумажку читал?!
Ваня молча открыл и закрыл рот – крыть ему было нечем. К ним присунулся Тульский – быстро пробежал строчки глазами и тут же начал вслух рассуждать о взаимосвязи между фамилией «Треугольников» и формой ран. Токарев застонал:
– Вот без тебя бы, блядь, – ну в жизни не догадался бы! Живо, – звонить патологоанатому, чтоб снимки сделал!
Глянув на Кружилина, Василий Павлович добавил:
– А еще Вагнера изучал… Вот она – мистика!
– У Вагнера – мифология, – прошептал Ваня.
– Что?! – заорал Токарев. – Материал доработать идеально!!! Выяснить, что можно и что нельзя, у родственников потерпевшего!!! Месть это какая-то… А вы Брынзу мордуете…
Василий Павлович подскочил к двери и резко распахнул ее – в коридоре стоял подслушивавший Боцман.
– Ну, какие думки, гвардия?
Боцман, словно и не было никакой размолвки между ними, пожал плечами:
– Насчет мести – сомневаюсь я что-то… У блатных и не такое еще бывает между собой, но Треугольников-то не блатной… Мастер с производства, активист… Я такого не видал еще.
– И я не понимаю, – сознался Токарев. – Странная какая-то история… А может, Треугольников совершил что-то непорядочное в отношении блатного – тот ему и отомстил, а?
Боцман скептически засопел. Василий Павлович обернулся и подозвал к себе Тульского, вытащил его в коридор и шепнул на ухо:
– Звякни Варшаве – мне с ним потрендеть нужно… И – живо к родственникам Треугольникова!
Артур осторожно кивнул (он не знал о системе возврата документов через Есаула, его в такие интимные детали еще не посвящали):
– Ага… Сказать, чтобы он вам сюда перезвонил?
– Сюда, сюда… Я тут еще побуду.
Токарев в задумчивости зашел в туалет и обнаружил там еще один плакат – возле унитазного бочка. На куске картона шаржированно был изображен профиль Ткачевского, некогда служившего в погранвойсках, в обрамлении надписи: «А мы не ссым с Трезором на границе. Трезор не ссыт, и я не ссу!» Василий Павлович сорвал «шедевр» и метнулся было в кабинет «художников», но Тульского и Кружилина уже и след простыл – они как ошпаренные бросились к родным Треугольникова…
…Родственники умершего поначалу встретили оперов достаточно холодно, поскольку полагали, что милиция ни черта не хочет делать, – но постепенно разговор сложился, и ребят даже напоили чаем с бутербродами.
Однако разговор, хоть и состоялся, но зацепок никаких не дал. Характер Треугольникова, его образ жизни, окружение – все везде было по нулям. Ну, выпивал иногда. Ну, бывало, таскался по бабам – но все это, как говорится, в рамках… Кто и зачем мог вырезать ему, еще живому, треугольники на ступнях? Родные не могли помочь найти ответ на этот вопрос… Брат потерпевшего лишь сказал то, что, в принципе, ни на что свет не проливало:
– Он над нашей фамилией часто сам иронизировал. Говорил: «Вот Чехов бы обязательно написал про такую фамилию рассказ». А еще он, когда подшофе бывал, всегда в трамваях требовал грозно: «Прокомпостируйте талон! Моя фамилия – товарищ Треугольников!!!»
Так что в отделение опера возвращались практически ни с чем. По дороге Ваня вдруг выдал:
– У меня знакомая виолончелистка есть – на чертовщине ебнутая… Шишиги, ведьмаки, тайные символы… Все деньги на эту дурь спускает. Может, звякнуть ей?
