– Мне нужны любые эпизоды, которые вы только сможете вспомнить, где происходили «кидки» – не типичные… ну, не общеуголовные… талантливые, может быть, – с убийствами… В общем – все нестандартное. Вопрос серьезнейший, попрошу отнестись к нему как к своему родному. За информацию, представляющую оперативный интерес, я лично буду отстаивать любые премии и поощрения у начальника ГУВД. Лично! И еще, братцы… поскребите по сусекам: у агентуры, у коллег… может, кто-то что-то вспомнит – нужен человек… молодой, подлый, умный, не судимый, не стоящий на профучетах, совершающий подставы грамотные, если хочет убить, то часто действует чужими руками, но может и сам, вот в таком разрезе. Результаты – мне письменно, чтобы я не сошел с ума от разговоров. Справки можно писать и неформальным языком – если что, я переспрошу. Короче – выручайте!
И около шестидесяти ушлых оперов разошлись, озадаченно почесывая затылки. А шестьдесят оперов – это сила…
…Боцман же, вернувшись из кабинета Токарева в свой собственный, достал со шкафа несколько картонных коробок из-под женских сапог и туфель. В них находились сотни карточек с фотографиями блатных и ранее судимых. Он вывалил все на стол и диван, открыл бутылку портвейна и налил себе стакан. Потом медленно всосал его. Пригладил седеющий ежик на голове. Вздохнул и стал вспоминать, перебирая и раскладывая карточки в разные стороны. Перед Боцманом проплывали истории, драмы, оперетки и триллеры. Старый опер то ржал, как пьяный, услышавший пошлый анекдот, то сопел и хмурился – все зависело от конкретной фотографии, которую он брал в руки. К вечеру Боцман зашел в гастроном, прикупил целую сетку портвейна и побрел к своему корешу, OOP[23] Кувшинову по прозвищу Кувшин. Кувшин родился в 1929 году и имел восемь судимостей, начиная со страшного 1942 года. В свое время Боцман жил с ним на одной лестничной клетке, и Кувшинов состоял у опера под надзором как особо опасный рецидивист. Они познакомились, а потом и подружились. Боцман нес в сетке, кроме портвейна, еще и белую канцелярскую папку на тесемочках, в которой были десятки нужных для беседы фотографий. Кувшина боялись многие, а он испытывал смесь уважения и страха к Боцману – который, кстати, когда-то занимался гиревым спортом.
Что касается Жени Родина, то он нырнул в архивные ниши на Литейном, 4, где хранились древние ОПД – толстые, пыльные, мудрые и страшные. Женя вчитывался в тошнотные эпизоды изнасилования детей, каннибализма, расчленения и некрофилии. Родин искал непонятное. Искал Зверя.
Птицын же особо не мудрствовал – ему все-таки поручили перелопатить обычные нераскрытые (то есть – не зверские) убийства. Птица перепоручил эту работу двум своим надежным корешам, которых сам выручал, но по другому профилю. Себя Птицын сильным аналитиком не считал. На корешей обрушился вал результатов взаимоотношений братвы, сводившихся к выстрелам в грудь и в спину в парадных и около автомобильных стоянок. Оригинального в этом потоке было маловато, но приятели Птицы старались на совесть и даже перезванивались с другими подразделениями.
Сам же Птицын вернулся к своему задержанному, которого он, уходя на «совещание» к Токареву, приковал наручниками к батарее. Задержанный ну никак не хотел говорить, куда поставил «пятерку», угнанную у убитого на прошлой неделе официанта. Доказательств на задержанного не было никаких, но паренек этого не знал и потому нервничал.
Птица посмотрел на клиента и на всякий случай, не думая, огорошил того предложением:
– Дружище-тобик, если ты мне расскажешь про одного кастрата… это образ такой, – то я тебя отпущу…
– Ничего не знаю! – взвизгнул задержанный.
Птицын сокрушенно вздохнул:
– А ты, часом, не в команде «Абвер-Рига» подготовку проходил у Канариса?[24]
Парень удивился, услышав незнакомую фамилию:
– Это кто такой?
– Да был такой, адмиралом работал. Так вот, у него три фигурки обезьянок на столе стояли – одна уши зажимает, другая глаза закрывает, третья ладошкой за рот держится… «Ничего не слышу», «ничего не вижу» и «ничего не скажу»…
– Не видел я твоих обезьян! – убежденно помотал головой задержанный, на что опер вздохнул еще более сокрушенно:
– Ну, тогда будем лечить тебя от клептомании народными средствами…
Птица не суетился. Он ждал команды: «Эскад-рооо-он! Шашки к бою!!!» – и вот тут равных ему уже не было бы…
Ваню Кружилина Токарев-старший, пользуясь положением, запряг как ординарца-вестового. Задачей Вани стало носиться между подразделениями этаким фельдъегерем с особыми поручениями. Василий Павлович начал его гонять незамедлительно:
– Кружилин! Кружилин!!! Кружилин, мать твою!!!
– Я!
– Во время боя команды исполняются бегом!!!
– Есть!
