– А я вот о чём сейчас вспоминаю, – выходя из задумчивости, прервал его Валентин и, не стараясь никого успокоить, делился своими откровениями: – Когда я первый раз входил в туман, мне казалось, что я погружаюсь в сон. Без предисловий, как это обычно и бывает, …он сразу охватил меня полностью. Отрываюсь рукой от стены дома и словно ныряю с мостика в реку и плыву с закрытыми глазами, при этом до жути обостряется во мне чувство приближающейся опасности. Я боюсь натолкнуться на какой-нибудь предмет, и даже заранее готовлюсь к физической боли в месте соприкосновения с этим предметом; в кисти руки, в колене, на лбу…. Я, как испуганный, но окрылённый болван, жду встречи с этим…, чем-то необъяснимым, но желанным. И страх, и радостное возбуждение я испытываю, – и это всё одновременно во мне перемешивается в своеобразное топливо, которое мной движет. Сейчас, вроде как, и сгладилась во мне даже та паника, когда я заблудился, и воспринимается мной как настоящее необычное путешествие. Потом я несколько раз ходил в туман «на привязи», и это немного сглаживает то острое ощущение, потому что у меня в руках реальная верёвка, другой конец которой держит Макс. Это придаёт уверенность, но всё равно остаётся присутствие чего-то особенного, …не принадлежащего земле. Оно скрывается в тумане и наблюдает за мной, как будто, с целью изучения меня, …моей психики, моей…, если хотите, души; той её области, о которой я сам мало что знаю. Я не могу вам объяснить, но у меня каждый раз, когда я захожу в туман, появляется уверенность, что предоставить такое «погружение» не под силу каким-то человеческим способностям.
– Вот, натурально, Владимирович, что от души ты сейчас всё это сказал, – вроде, и поблагодарил его Максим, но могло показаться, что он немного ёрничает. – Сумбурно, красиво и без конкретики.
– А мне всё даже очень понятно, – заступилась Мила за Егорова.
– Да и мне понятно, тёть Мил, – измученно проговорил Максим Зиновьев. – Но не могу я, вот так легко как он, поверить в неземной разум. Наверное, у меня период такой, когда я давно перестал наслаждаться сказками и верить в деда Мороза, а до философского поэтического вдохновения, как у Владимировича, ещё не дошёл.
– Это точно, – вставила Светлана Александровна, накручивая тряпочную салфетку на палец.
– Я вот о чём сейчас подумал, – заговорил Максим, не обращая внимания на упрёк матери, прохаживаясь вдоль окна. – Если Владимирович воспринимает это как необычный сон, то, возможно, вся эта военная эпопея была выплеснута из его подсознания, а мы, всего лишь, зрители?
– Макс, мне кажется, тебе надо успокоиться, – строго одёрнула его мать. – Ты заходишь слишком далеко в своих фантазиях. Я не позволю тебе искать виновников среди нас.
– Я никого не обвиняю, – извинительно и немного испуганно сказал Максим. – Я просто разбираюсь.
В интонации Валентина Егорова не было никакой обиженности; он заговорил так же немного мечтательно и рассудительно:
– Нет-нет, Светлана Александровна, пусть он говорит всё что думает. Мы ведь для этого здесь и собрались. Тем более, наши мысли очень схожи. Скажу сразу, что в моём подсознании нет никакой войны. Во время Великой Отечественной (а именно её нам продемонстрировали) мои родители были детьми, а два моих деда ушли на фронт и погибли почти сразу же, …даже не успев написать ни одного письма. Я переживал эту потерю близких и незнакомых мне людей, как и многие; бессильно, с любовью и гордостью, но как бы уже заочно. Я пытался представить обстоятельства их гибели, но вы сами понимаете, что в отсутствии даже маломальской информации я возносил их подвиг на самый верх своего воображения. В общем, что-то схожее есть с тем, что нам продемонстрировали, но уверяю вас: это не от меня исходило; слишком уж яростно для моего подсознания. Мне кажется, что показанный нам бой – это только отпугивающий эффектный манёвр. И тот, кто это устроил, не боялся нашего «сигнала», он просто изобразил своё появление. Встречают, как говорится, по одёжке. А потом уже, Макс, прозвучал и этот голос, за которым скрывается не дюжий разум. И мне кажется, он не желает нам зла. У нас много вопросов, на которые он может дать ответ. Наш страх – это тоже своего рода подготовка, предусмотренная им. Ведь когда страх уходит, как сейчас, в нас просыпается настоящая деятельность – душевная и мыслительная; словно нас подтолкнули к этому. Если бы он захотел, то мог бы раздавить нас там во дворе всех разом в один миг, но он этого не сделал.
Мила слушала его, как влюблённая в своего учителя ученица, но только Светлана Александровна могла хорошенько разглядеть нежную растроганность на её лице, поскольку сидела за столом напротив.
– Владимирович, ты сегодня в ударе, – прижал к груди сомкнутые в замок руки Максим. – Нет, я серьёзно восхищаюсь тобой без всякой издёвки. Ты подкидываешь нам уже третью… или четвёртую версию и с таким романтическим спокойствием. Теперь, как я понимаю, мы находимся в какой-то обучающей сфере, которая призвана искоренить все наши предрассудки.
