– Когда чуть рассвело, всё во дворе было на своих местах, – не дожидаясь дополнительных уговоров, стала рассказывать Зиновьева, – и лес, и беседка, и твоё бельё, Мила, болталось на верёвках. Туман начал подползать справа из-за угла. Вначале я не поняла, что это такое; как будто беззвучный бульдозер своим передним забралом сгребает к нам во двор огромный сугроб. Когда присмотрелась, то не испугалась, а скорее, очаровалась. В этом белом навале не было ничего зловещего, а скорее, наоборот: – облако остановилось на какие-то секунды прямо перед окном, и как будто спрашивало у меня разрешение войти. У меня в этот момент в голове ещё вальс заиграл мой любимый: там-там-пара-ра-ра-рам-там…, – напела она, играя пальцами в воздухе, и небрежно отбросила свои воспоминания сыну: – Ну, Максим знает его название. А туман, будто под мелодию начал колыхаться вверх, вниз и в разные стороны. Потом он медленно стал продвигаться дальше во двор, и вырисовывал мне всякие фигуры. То я лебедя разглядела объёмного, то коня. Помню ещё одну странную фигуру…, – Светлана Александровна замолчала, и всем показалось, что она нахмурилась, но на самом деле, она подбирала выражение, как бы лучше эту фигуру описать.
– Какую? – с нетерпением настаивал Максим, но она не обращала на него внимания в своей задумчивости, а после опять заговорила воодушевлённо:
– Похоже, …как бы, что юлу горизонтально разделили пополам, и её части перевернули. Почему юлу? – потому что фигура была в постоянном движении. Понимаете, одна воронка вращалась медленно, …та, что сверху, а другая чуть быстрее и в противоположную сторону. И где-то на уровне второго этажа их острые концы соединялись. Потом эти воронки, как будто кто-то проткнул иглой, и они расплылись волнами по всему двору. Леса уже не было, а беседка и бельё ещё просматривались. Затем сверху упала широкая густая, подсвеченная розовым светом восхода, волнистая прядь, перечёркивая белые волны. Вы поймите меня правильно, я стояла у окна заворожённая и подумала, что засыпаю, прямо, на подоконнике, дожидаясь сына. Туман-то пришёл… – это факт, но все эти фигуры я списала на свой провал в минутный сон. Да, и голос…, мне показался нереальным.
– Что, ещё и голос был? – поморщился как от боли Макс.
– Да. Когда я сейчас после пожара его услышала, то поняла, что и фигуры в тумане не были сновидением. Поэтому я днём вам ничего и не рассказывала, – извинительно пожимая плечами, пояснила она.
– Ну, мать, вам бы с на пару с Владимировичем в мальчишей Кибальчишей играть, – упрекнул её Максим, поглаживая кулаком щёку. – Только тайны о противнике вы, почему-то, храните от своих.
– А из тебя, одно нетерпение только и прёт. Я боюсь… этой твоей поспешности, – заметила ему мать.
– Ну, ладно. А что тебе утром сказали? – вернулся Макс к её интересному рассказу.
На плите зашипел чайник, Мила Алексеевна сняла его, но в ожидании смотрела на Зиновьеву.
– Как уже сказала, я посчитала, что провалилась в сон, – продолжала Светлана Александровна, – Испугалась за тебя. Подумала: как ты доберёшься с трассы в таком тумане? Уже собиралась даже выйти тебе навстречу, вот тут и услышала: «Сам дойдёт. Не инвалида же ты так долго и мучительно рожала», – процитировала она с каким-то стеснением и закончила: – Я ничего не понимала: толи я очнулась от этих слов, толи наоборот заснула. Не по себе как-то было. А когда увидела тебя с Валентином в коридоре, поняла сразу, что ничего меня уже не напугает. Сын рядом, – и мне больше ничего не нужно.
– Меня, кстати, ещё утром поразила ваша уверенность, что Макс должен вернуться утром, – тихо признался Егоров, сопоставляя в уме что-то своё.
– А я ещё утром тебе, Валя, ответила. Разве нет? – весело удивилась она и сказала: – Материнское сердце – его обмануть невозможно.
Максим подошёл к матери, обнял её за плечи, поцеловал в голову и, одержимый своими мыслями проговорил:
– Воронка, воронка…. Волны белые…, а поперёк розовая. Что бы это значило?
Пройдя к навесному шкафчику, он порылся в нём и достал тонкую зелёную тетрадку и карандаш. Присел за стол рядом с Егоровым (на место Милы Алексеевны), нарисовал наспех две воронки, волны и молча развернул лист к матери.
– Если как схема, то – похоже, – подтвердила она.
Тогда он обратился к Валентину:
– Владимирович, подвигайся ближе. Вспоминай, каким ты там маршрутом утром плутал?
Егоров придвинул стул вплотную к Максу, а тот уже начертил на следующем листе прямоугольник, обозначающий дом.
– Прямо от подъезда шагов сорок…, нет, больше. …Но шаги были маленькие, учти это, – обозначал Валентин пальцем на бумаге направление.
– Я учитываю, учитываю, – как бы успокаивал Максим своего друга, чертя линию.
– Потом развернулся вправо, – Валентин встал со стула для наглядности и с закрытыми глазами сделал поворот. Максим оценивающе посмотрел на него и что-то отобразил на листе.
