Вспомнился праздник урожая. В степи за аулом соревнования, выставки, концерты. Нарядные юрты, дымят казаны, кипят самовары, снуёт детвора. Вкусные запахи, смех, шутки, музыка. А отец, ни на что не обращая внимания, шёл по образовавшейся из юрт улице. На таком большом тое я впервые, и пока разглядывала с открытым ртом всех и вся, отец пропал из виду. Шла за ним я тайком, вдруг ему понадобится помощь. Искала папу меж чужих ног, по своему росту и по костылям. Один – деревянный, упирался в подмышки, другой, железный как трость, выше локтя, с полукругом вокруг предплечья. Нашла. Отец, насколько мог, шёл быстро, размашисто управляя ими, не задерживаясь с приветствовавшими его знакомыми. Догадалась. Отец опять шёл к конюшне. Бегом в толпе не получалось. Когда я подоспела, папа лежал на земле. К нему спешил конюх. Он укорял отца точно так же, как укоряла в душе я. Ком в горле не позволял мне говорить. Жалость отец не принимал. Всё обошлось. Они потом долго беседовали, сидя на бревне и дымя Беломором. Кажется, папа уговаривал конюха научить его езде. Эх, папа.
Еду навестить мачеху. После смерти отца она живёт с одной из четырёх дочерей. Растит внуков. Сын, которого много лет ждал отец и на руках которого хотел отойти в мир иной, живёт в столице с женой и сыном. На удивление мачеха встретила меня тихо. Даже улыбалась. Постарела. Пили чай. Нет былой нервозности. Нет недовольных взглядов. Голос кажется виноватым. А я всё равно по привычке помалкиваю. Я всегда молчала, в страхе за отца. Её гнев после детей переключался на него. Каждый мой приезд сопровождался сердитыми взглядами и беспричинными окриками на детей. На следующий день с раннего утра она выдвигала на середину прихожей стиральную машину и будила детей. Все должны были быть задействованы в срочной стирке и уборке квартиры. Мои попытки помочь не одобрялись. Категоричный отказ ставил меня в тупик. Виноватая улыбка отца вызывала жалость. Мне хотелось защитить отца, защитить сестрёнок. Но они поспешно включались в суматоху быта, бегали кто с тряпкой, кто с ведром, предупреждая грубоватые указания матери. Отец становился у машинки и выжимал бельё. Мне он не уступал: – Ничего, дочка, я привык, мне не трудно. От слова «привык» становилось горько и обидно.
До сих пор не знаю ответа на многие вопросы. Наверно, тяжело было жить с безногим мужем. Никто и не вспомнит, что инвалидом его сделала война. Какая там война. Вот он, рядом. С костылями. Детей ему родила. Сына, о котором отец мечтал. Что выступать то, высказывать своё мнение? Я уеду, а ему с ней жить. Пусть живут, как сложилось.
Прощаясь, мы впервые в жизни обнялись. Всплакнули.
– Спасибо тебе. Ты была рядом с папой, – неожиданно для себя сказала я.
– Это тебе спасибо, ты никогда не вмешивалась в нашу жизнь. Я не всегда была права. Папа любил тебя больше всех детей.
Это была наша последняя встреча.
Возвращалась вечером. Горы прятались в сумерках. Кое-где высоко горели фонари. Справа огнями уходила вниз долина, упираясь в селения. Громко ржали лошади. Свист кнута направлял табун домой. Перед глазами стоял задумчивый профиль отца. Он часто уходил в себя, любил смотреть вдаль. Что он там видел?! Может себя, скачущего на коне по степи. А может поле далёкой войны, так и не закончившейся для него. Эх, папа.
Той – празднество (каз)
Взрослея, конечно, учишься «отделять зёрна от плевел», и к старости уже имеется определённый запас мудрости. Тем не менее, при любом скоплении людей вспоминается случай из далёкого детства, и возникает тревожное чувство совершающейся несправедливости, болезненный страх за чьи-то рождающиеся душевные раны.
На громкий плач с улицы я выбежала за ворота. В окружении детворы стоял сосед Митька, местный забияка, и отчаянно ревел. Он держался за голову, а по щеке полоской стекала кровь. Стоя на цыпочках, моя сестра Дина пыталась дотянуться и вытереть его лицо. Мальчик отталкивал её и называл «фашисткой». Страшная послевоенная дразнилка никак не укладывалась в моём шестилетнем сознании, не вязалась с сестрой.
– Это нечестно, это неправда, – кипела во мне обида, – не могут дети инвалида войны с этими самыми фашистами быть таковыми.
Сбежались соседи, к ним примкнули прохожие, и постепенно большая толпа окружила Митьку с Диной. Митька стал плакать громче. На время он затихал, вслушиваясь в разговоры взрослых, и уловив сочувствие, ревел с удвоенной силой.
– Это ты кинула камень? – крикнула одна из женщин на мою растерянную сестру.
– Это не я, я только хотела помочь, – пыталась объяснить Дина.
– Это не она! Не она! – старались докричаться до взрослых дети, но их слова тонули в возмущённых голосах.
Дина заплакала. Она вытирала ладошками слёзы, а они всё текли и текли, мешая говорить.
– Она не такая. Она хорошая, – старалась объяснить я, теребя подолы женщин. Меня никто не слушал. Я стучала по ногам и ягодицам окруживших сестру людей, просовывала между ними руки и старалась вытянуть Дину из толпы.
