Сквозь редкую покосившуюся ограду Белушка убегала в вольный мир. Гордую и упрямую в курятник её было не загнать. Возмущённо кудахча, она поднимала шум, и со всей округи неслась оскорблённая солидарность: – ко-ко-ко, га-га-га, кря-кря-кря. К птичьему гомону присоединялся протестующий лай собак. Голосящий на разные лады бунт, я пережидала, зажмурив глаза и закрыв ладонями уши.
Взрослые же, на удивление, ничего не слышали. Я оставалась одна против Белушки непоседы и вреднейшего на свете мальчика.
– В атакууу! Пли! За Родину! Бей фашистов! – свирепо неслось навстречу. Фашистом была я. В сарафанчике, в сандаликах, с двумя косичками.
– Ты убита! Падай, дурочка! – надставив кривую палку-автомат в моё плечо, командовал мальчик. Он сдвигал чёрные, густые брови и ковырял меня сердитым взглядом.
Неужели в сентябре я с ним пойду в первый класс и буду сидеть за одной партой с таким жадным, нечестным и … совсем нехорошим?
– Ни за что, – мысленно сопротивлялась я воле родителей, – ну, какой из него защитник и друг? Ну и что, что он сын хороших соседей? Какие странные взрослые.
Он продолжал меня расстреливать то из-за угла, то устрашающе бросаясь навстречу, то лёжа за бочкой с приготовленными «гранатами» в виде кульков с песком и, наверно, ждал, когда я заплачу и сдамся в плен, непременно подняв руки. Пленённой быть или убитой мне не хотелось. Совсем.
Заплакала я, когда гоняясь за Белушкой, упала. А он как назло оказался тут как тут. Обняв ногу, я сидела на земле и, нагнувшись, обдувала жирную ссадину на колене. Не хотела я плакать при мальчишке, но слёзы потекли сами. Он долго притворно смеялся, приговаривая: так тебе и надо.
Замолчал он неожиданно, будто споткнулся, нарушая привычный ритм, и я невольно подняла голову. Его взгляд то и дело уплывал в сторону от несчастной моей фигуры, лишь бы не видеть страдальческое лицо и колено.
Мальчик потоптался, присел на корточки, протянул руку, тут же отвёл, поправил косичку, которую обычно любил дёрнуть и бегом бросился домой.
Вернувшись, он бережно вложил мне в руку яичко. Оно было тёплое, бледно-розовое, с прилипшими белыми пушинками. Хрупкой прелестью оно покачивалось на ладони, и никак не воспринималось обычным съедобным продуктом.
Мальчик настойчиво заглядывал мне в лицо в поисках радости и, встретившись с улыбкой, тихо дребезжал смехом.
Мы сидели на земле и перекатывали его с ладошки на ладошку, обдували нежные пушинки: – ууууп, ууууп! Они легко взмывали в небо, кружились, опускались, вновь взлетали, зависая в солнечных лучах. Бегая вокруг, мальчик подгонял пушинки ко мне. По двору порхал счастливый смех.
Иногда кажется, что самый искренний, совершенно свободный от условностей и полный радости смех бывает только в детстве.
Давно разминулись наши пути.
И непонятно почему и для чего бережёт, трепещущая в последние годы память, мгновения детства: утреннее треньканье умывальника, весело приглашающего в новый день, мычание сытого стада, возвращающегося домой на закате дня, красивое сопрано, поющее в праздники под шарканье патефона об ушедших днях и проказы того мальчишки.
Из непоседливого детства, наверно, ему в противовес, мне запомнилась очень тихая соседка. Жили мы бок о бок. Меж домами стояла невысокая ограда. Так, для проформы, потому что положено. Объединяла нас калитка, которая в общем-то была не нужна, потому как никогда не закрывалась. В ветреные дни она раскачивалась и скрипела на разные лады. Иногда порывом её откидывало так, что возвращаясь на место, она протяжно стонала, вызывая тревожность. И тогда кто-нибудь из взрослых, у кого не выдерживали нервы, захлопывал её, вгоняя в паз. Но снующими со двора во двор детьми калитка вновь отворялась.
Почти каждые два года, в начале лета, после смены тёплой толстой одежды, у соседки вдруг обнаруживался выросший живот, а к концу лета она приносила из местной больницы ребёночка, завёрнутого в цветастые тряпицы. К весне очередной малыш уже ползал, активно знакомясь с обстановкой двух их комнат. Трогал уголь у печки, усердно примеривал обувь возле входа и даже умудрялся совершать вылазки за порог. В холодное время малышей редко выводили на улицу, не на всех хватало тёплой одежды, а собирать их на прогулку по очереди было долго и неудобно, и мы часто видели с улицы любопытные глазёнки сгрудившихся в окне малышей.
Летом их мальчишки частенько бегали голышом. Заметив же, что им несут штанишки, они убегали во всю семенящую мочь, заливаясь смехом.
Мужа тихой соседки я запомнила стоящим с вилами на крыше сарая и сбрасывающим скотине сено. Высокий, крепкий, слегка сутулый мужчина, молчаливый, с усами и бородой казался мне стариком. На самом деле был он ненамного старше жены. Он шёл навстречу угрожающей громадиной, но по блеску в его глазах я догадывалась, что он улыбается. Сама же улыбка пряталась то ли в усах, то ли в бороде, и я облегчённо вздыхала. Значит, можно продолжать играть у них во дворе и возиться с малышами.
