В душе Куляй поселилась боль. Будто холодный сквозняк, она выдувала покой, и расшатывала налаженный было семейный ритм. Куляй удерживала эту боль внутри и, если бы не выражение лица в те минуты, когда она переставала следить за собой, никто бы не предположил, что её терзают какие-то муки. Вот она, жизнь. За окном спит село, решив свои проблемы или отложив на время. Никому нет дела до её переживаний, никто не в состоянии помочь. И никакое время не принесёт желанных изменений.
Просыпаясь по утрам, Куляй пыталась глубже спрятать раздражение. Но оно росло. Почему? Почему ей, уже рожавшей, не позволено иметь второго ребёнка? Ведь это так естественно и так необходимо.
Первыми почувствовали нервозность Куляй девочки. К её лёгким щипкам вместо слов они уже привыкли. Но щипки становились всё больнее. Девочки не жаловались, следы под платьем были не видны, сами они их никому не показывали. Покладистая Дина старалась угодить и умела многое: топить печь, стирать, мыть полы, чистить обувь. После того, как Куляй запретила им общаться с Милитой, Асия не обращалась к Куляй, перестала отвечать на её вопросы и всё реже называла мамой. Она как ёжик, прятала лицо и свои маленькие мысли, отворачиваясь и замолкая при ней.
Растущее раздражение превращается в гнев. Весна звала на улицу. На большой перемене дети бегали во дворе. Куляй позвала Асию, но та не услышала. И Куляй догнала не остановившуюся на окрик девочку и ударила. Удары посыпались по лицу, по плечам, по голове. Опомнилась Куляй только тогда, когда увидела перед собой учительницу Асии.
Девочка убежала. Сидящую на земле и издающую непонятные звуки, похожие на стон и мычание, её нашла сестра. Голова Асии дёргалась, она пыталась что-то сказать. Дина обняла её и, уткнувшись в сестру Асия расплакалась.
– Папе не говори, ладно? А то они поругаются, – предупредила Дина. Обыденность слов сестры, прозвучавших сейчас, когда её избила и унизила на глазах других детей женщина, которая называла себя их мамой, ошеломили Асию. Она удивлённо посмотрела на Дину и ещё горше залилась слезами, выталкивая из губ мокрые невнятные слова.
– Не плачь, – приговаривала Дина, поглаживая сестрёнку, – так надо. Если они будут ругаться, станет ещё хуже.
И долго ещё дрожала молодая листва пришкольного сада под жалобный плач Асии и успокаивающий голос Дины.
Куляй не помнила, как оказалась за селом и сколько времени сидит на песчаном холмике. Шум низко летящего самолёта вернул её в действительность. «Кукурузник» шёл на посадку. В особенно тяжёлые минуты, когда осознание того, что она не сможет больше родить становилось невыносимым, Куляй уходила сюда, за село, в степь.
Да и кому ещё жаловаться. Словно трава без влаги переживания здесь бледнели и постепенно слабели. То ли ветер разгонял их, то ли ковыль забирал человеческую боль, становясь от этого бесцветным, сухим и колючим. Когда уйти от всех и побыть одной не удавалось, Куляй знала спасительная степь рядом. Стоит только выйти за околицу, и там, пусть не сразу, а позже, можно будет обрести если не полный покой, то упорядочение дум непременно.
Сейчас она не ждала облегчения. Предыдущие переживания не были сравнимы с сегодняшним её состоянием. Грехом ощущала она свой нынешний поступок, и липкая вина опутывала все струны её женской души. Надо было выплакаться, но мысли рассеивались мелкими горькими клубками и теряли первоначальную цельность, беспорядочно комкаясь внутри, не в силах выплеснуться слезами.
Вечерело. Мимо шло стадо, поднимая густую пыль. Мычание коров и разноголосое блеяние заполнило степь. Сытые и уставшие животные возвращались домой.
– Домой. Какое ласковое, уютное слово, – подумала Куляй, – всё есть у меня – и работа, и муж, и дети, и достаток. А есть ли у меня дом? Или я вечная гостья и для родного сына, и для дочерей мужа? Что моя жизнь? А если бы не было войны, и был бы жив Едиге? Тогда у меня были бы ещё дети, я это знаю, чувствую. И мы жили бы в нашей долине, в нашем доме.
По степи пробежал отдохнувший за день ветерок, заколотился, потрескивая, ковыль, задрожала полынь, пахнуло горечью. Огни звали в село.
Наутро состоялась беседа с директором школы Анастасией Ивановной Паршиной. Лихое время забросило её семью в эту далёкую от Подмосковья казахскую степь. Похоронив мужа, а затем и сына, она осталась здесь, в степи, где её любили и уважали, где были могилы родных.
– Присаживайтесь, Куляй Карабаевна, – как обычно встретила Куляй директор, приглашая жестом к столу.
– Я понимаю, нелегко растить детей. Неродных, наверно, ещё труднее. Вы никогда не жаловались. Но вчерашним поступком Вы меня удивили. Расскажите, что случилось.
Неожиданно для себя Куляй начала издалека, с самого трудного, с Еламана. Но спокойного, обстоятельного рассказа не получилось. Тридцатипятилетняя жизнь уложилась в несколько минут прерывающихся из-за волнения нескладных предложений, куда второпях запихивались важные моменты.
