Последний учебный год Асия будет жить у родственников отца в Алма-Ате, где и закончит школу. После педагогического института выйдет замуж и вырастит троих детей. Будет работать в органах внутренних дел, откуда выйдет на пенсию в звании майора запаса, предпочтя успешно сложившейся карьере уход за внуками в помощь детям.
Дина и Асия станут жить в разных городах. Они будут встречаться, и переписываться, их дети и внуки также будут дружить.
Куляй станет директором школы, депутатом районного совета, уговорит Еламана учиться, поможет ему окончить училище пограничных войск. Он до пенсии прослужит в комитете государственной безопасности и покинет его в чине полковника. Порадует Куляй тремя внуками. Все вместе они похоронят Апу.
Дина с Куляй увидятся ещё несколько раз. Дина познакомит с ней своих детей, будет искать общения. Однажды сказанные шёпотом женой Еламана слова: – ты не родная, на наследство не надейся, удивят её и оттолкнут. Больше они с Куляй не встретятся.
Асия и Куляй увидятся один раз. Посидят в кафе, поговорят о настоящем, о текущих делах, о будущих планах, совсем мало о прошлом. На слова Асии о том, что в детстве сельчанки часто задавали ей один и тот же вопрос, кто-то таинственно, кто-то с откровенным любопытством: – ты, чья дочь, папина или мамина? Обе улыбнутся. Ответ Куляй не спросит, и Асия ничего не скажет.
Они долго будут молчать. Будет остывать чай. Говорить станет не о чём. Обиды и слёзы Асии, недовольства и упрёки Куляй заслонятся временем и тогда в уличном кафе, в солнечный день покажутся никчёмными и неважными.
Уйдёт из жизни Куляй в возрасте шестидесяти семи лет в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году.
Курт – солоноватое лакомство из творожной массы
Куби – высокий деревянный сосуд для взбивания масла
Корпешки (корпе) – толстые стёганые ватные одеяла для сидения на полу
Дастархан – скатерть для трапез; сервированный стол
Отец упорно хотел научить меня играть на музыкальном инструменте. Помню своего первого учителя, нашего сельского гармониста, дающего, якобы, частные уроки. Папа познакомил нас, указывая на каждого подбородком, руки у него всегда были заняты костылями. Позже я поняла, что никаких уроков гармонист не давал и делать этого не умел, но не мог отказать инвалиду войны. Эхо её постанывало в человеческих сердцах, и уважение к воинам не остывало.
На селе было не принято обучать игре на гармони. У кого лежала к этому душа, тот выучивался сам, безо всяких уроков. Меня, семилетнюю, из-за гармони было не видно, торчали только глаза и лоб, к которому прилипали вспотевшие от усердия волосы. Я часто-часто шмыгала носом, дабы нежданно появлявшаяся жидкость не успевала стекать к губам. Мне с трудом удавалось одновременно доставать руками до обеих сторон инструмента, поэтому я всем корпусом двигалась то вправо, то влево. Занимались на скамейке во дворе.
Моя мачеха скептически улыбалась, сестра жалостливо наблюдала, папа нервно расхаживал, постукивая костылями, а учитель краснел и сопел. Я боялась разочаровать отца и очень старалась. Помогая себе, я высовывала кончик языка или прикусывала нижнюю губу и усердно жала на кнопочки. Какая там тональность, плавность и остальные нюансы музыкального звучания. Упрямая гармонь поддавалась с трудом, весьма неохотно разжимая и сжимая меха. И когда я научилась-таки проигрывать элементарное вступление к мелодии: там – та-ра-рам-там-там, там – та-ра-рам-там-там, то была очень рада и чуточку горда.
– Вот, вот, вот, – удовлетворённо проговаривал в такт вступлению папа, вытирая пот со лба. Учитель смущённо улыбался, кособочился и облегчённо вздыхал. Ещё несколько раз приходил гармонист в назначенное время. Потом занятия постепенно прекратились. Папа огорчённо поглядывал на меня, я чувствовала себя виноватой.
– Да, она всё равно не будет такой, как твоя Ира. Что, Шаке, не можешь забыть свою татарку? – с ехидной усмешкой вопрошала мачеха и тут же, на всякий случай, отходила подальше от костыля.
Позже мне рассказывали, что мама была певуньей, любила танцевать и играла на мандолине. Её мама, моя бабушка, знала много песен, татарских, русских, казахских и прекрасно их исполняла. Эти песни часто раздавались из бабушкиной кухни, мне довелось их слышать. Помню, как тихо лилось из приоткрытых дверей: – как много девушек хороших. Затем тишина, видимо, бабушка что-то помешивала на плите или пробовала на вкус.
– Как много ласковых имён, – продолжалось вскоре.
Пение смелело, набирало силу, невидимую силу времени, любви и ещё чего-то торжественного, трепетного, красивого.
– Сердце, тебе не хочется покоя, – кухня наполнялась мощью скрываемого по скромности дара.
Я неслышно подходила и слушала, затаив дыхание, сильный, вибрирующий, нежно дрожащий голос, боясь нарушить эту красоту. Моя детская душа наполнялась сладостью, и мне казалось, что я наелась чего-то невероятно вкусного.
