На верхнем ярусе изящной башенки, расположенной с задней стороны просторного каменного особняка с утонченной лепниной и резной лазурной черепицей, поблескивающей в нежном утреннем свете, точно водная гладь, царила благодатная умиротворяющая тишина. Солнечные лучи проникали сквозь узкие витражные окна, переливаясь на светлом полу и чистейших белых стенах множеством разноцветных всполохов. Фиолетовые, розовые, зеленые и синие отблески лениво скользили по хладно-бледным плитам, кружась в медленном танце и то и дело теряясь в сиреневом ворсе ковра. В прохладном воздухе, еще не успевшем прогреться с ночи, витал легкий дурманящий аромат лаванды, сонливо перетекающий из комнат в небольшую, но уютно обставленную гостиную, в которой уже весело, точно приветствуя новый день, потрескивал разгорающимся пламенем камин. Мирно тлеющие дрова в его жерле да распахнутые сиреневые занавески с тяжелыми серыми кисточками на шнуровках — вот и все свидетельства того, что обитатели башни в столь ранний час уже бодрствовали и потихоньку принимались за домашние обязанности. В остальном же покой, окутавший особняк, точно толстое невидимое одеяло, казался незыблемым — даже жизнерадостное пение пробудившихся пташек, тихими отголосками доносившееся откуда-то из глубины сада, не могло развеять его дремотные чары.
Роксана Эйнкорт сидела в сиреневой гостиной на низком мягком пуфике и в последний раз проверяла содержимое своей бархатной сумочки. Внимательный и цепкий взгляд светло-зеленых глаз сосредоточенно скользил по аккуратным этикеткам на многочисленных мешочках и хрупких пузырьках, для надежности обложенных шелковыми платками, бледные пальцы торопливо проходились по серебристым тесемкам на завязках и по шероховатой поверхности крепко закупоренных пробок, перебирали сложенные в несколько раз пергаментные страницы и потрепавшиеся от времени конспекты в мягких переплетах. Всё было в абсолютном порядке — Роксана знала это, поскольку специально встала засветло, чтобы собрать как можно больше своих вещей, и всё равно медлила, методично и бережно продолжая перекладывать склянки и изучать содержимое кисетов, пропитанных терпким и пряным ароматом множества трав. Обычно приятная рутина и знакомый цветочный запах успокаивали девушку, но сегодня ощерившаяся тревожность упорно отказывалась отступать. Лишь сильнее с неотвратимым течением времени покалывала ладони и сворачивалась где-то в горле плотным вязким комком, не давая вздохнуть полной грудью и отпустить разлившееся по телу беспокойство. Роксана мысленно одернула себя — раньше она никогда не нервничала перед отъездами, но это путешествие, отличавшееся от всех её предыдущих, вызывало у девушки неизъяснимый мандраж, от которого на руках выступали ледяные мурашки, а сердце то и дело переходило на тревожный бег. Внутренний голос умолял её поторопиться, умолял поскорее закончить со сборами и броситься вниз по лестнице, к долгожданной свободе, скрывающейся за белыми дверными створками. Неизвестность пугала, однако не так сильно, как вероятность по пути столкнуться с Верховной ведьмой.
Девушка тяжело вздохнула и, оставив в покое сумку, нервно сжала плотную ткань лежавшего на коленях дорожного плаща. Затейливые узоры на нём едва заметно переливались в солнечном свете, пробивающемся сквозь разноцветные стекла витражей, и Роксана невольно засмотрелась на них, вновь прокручивая в памяти свой недавно состоявшийся разговор с Верховной, а точнее — просьбу, с которой та обратилась к своей младшей ученице. Год назад подобное доверие польстило бы Роксане, однако теперь ею двигал только страх. Девушка понимала, что ведьма еще не забыла о неудачном побеге своей подопечной. На это явно указывали как её ожесточившийся синий взгляд и холодный подчеркнуто вежливый тон, так и тонкая усмешка на подведенных тёмной помадой губах, при воспоминании которой юная Эйнкорт каждый раз невольно вздрагивала. Та будто бы открыто намекала — несмотря на то, что наказания не последовало, прощение Роксане будет непросто заслужить.
