— Я вправду считаю, что Гарет может с этим справиться. И я не хочу особо выделять никого из соратников — этой даме должно быть довольно того, что один из них идет на помощь ее людям.
Он откинулся на спинку кресла и жестом велел Кэю подать ему блюдо.
— Нелегкая это работа — вершить правосудие. Поесть и то некогда. Остались ли еще просители?
— Остались, лорд мой Артур, — спокойно сказала Вивиана, поднимаясь с места, — она сидела среди дам королевы. Моргейна привстала было, чтобы помочь ей, но Вивиана взмахом руки велела ей сидеть. Владычица Озера держалась так прямо, что казалась выше своего роста. Но отчасти тут сказывалось и воздействие чар, чар и очарования Авалона… Белоснежные косы Вивианы были уложены венцом; на поясе у нее висел небольшой серповидный нож, нож жрицы, а на лбу сиял знак Богини, сверкающий полумесяц.
Артур на миг удивленно воззрился на Вивиану, затем узнал ее и жестом пригласил подойти поближе.
— Владычица Авалона, сколь давно ты не удостаивала этот двор своим присутствием. Садись рядом со мной, родственница, и поведай, что я могу сделать для тебя.
— Оказать Авалону должный почет, как ты клялся, — ответила Вивиана. Ее чистый грудной голос — голос жрицы, обученной говорить с людьми, — был слышен во всех уголках зала. — Мой король, я прошу тебя посмотреть на тот меч, что ты носишь, и вспомнить о тех, кто вложил этот меч в твои руки, и о твоей клятве…
Много лет спустя, когда вести об этом происшествии разошлись повсюду, так и не получилось узнать, что же произошло сперва — каждый из гостей рассказывал это по-разному. Моргейна видела, как Балин вскочил со своего места и бросился вперед; она увидела руку рыцаря на рукояти огромного топора Мелеагранта — тот так и валялся у подножия трона; затем последовала короткая свалка, раздался чей-то возглас, топор взлетел и опустился, и Моргейна услышала, словно со стороны, собственный крик. Но удара она так и не заметила, а увидела лишь, как белые волосы Вивианы окрасились кровью, и жрица рухнула на пол, не успев даже вскрикнуть.
Затем зал зазвенел множеством воплей; Ланселет и Гавейн держали Балина, а тот бился у них в руках; Моргейна бросилась вперед, и в руках у нее невесть как появился ее собственный кинжал — но тут в ее запястье мертвой хваткой впились скрюченные пальцы Кевина.
— Моргейна! Моргейна, не нужно, уже поздно!.. — Голос барда был хриплым от рыданий. — Керидвен! Матерь-Богиня!.. Нет, Моргейна, не надо, не смотри на нее…
Он попытался заставить Моргейну отвернуться, но она застыла, словно каменное изваяние, слушая, как Балин во все горло выкрикивает ругательства.
— Глядите! — внезапно воскликнул Кэй. — Лорд Талиесин!
Старик потерял сознание и сполз с кресла. Кэй подхватил его и усадил, а потом, неразборчиво извинившись, схватил кубок Артура и принялся вливать старику в рот вино. Кевин отпустил Моргейну, пошатываясь, подошел к дряхлому друиду и неловко опустился рядом с ним.
— Презренный негодяй! — хрипло произнес он. — Что ты натворил?! Ты совершил убийство, хладнокровное убийство перед троном твоего короля…
— Убийство, говоришь? — низким хриплым голосом произнес Балин. — Да, она была отвратительнейшей убийцей во всем твоем королевстве, она дважды заслужила смерть! Я избавил твое королевство от нечестивой ведьмы, король!
Артур был охвачен скорее гневом, чем горем.
— Владычица Озера была мне другом и благодетельницей! Как ты смеешь так говорить о моей родственнице, которая помогла мне взойти на трон?!
— Я призываю в свидетели самого лорда Ланселета — он подтвердит, что она замышляла убийство моей матери, — заявил Балин, — доброй и благочестивой христианки Присциллы — приемной матери его собственного брата, Балана! И она убила мою мать, говорю тебе, она ее убила при помощи злого чародейства…
Балан скривился. Казалось, что этот рослый мужчина вот-вот расплачется, как ребенок.
— Говорю вам, она убила мою мать, и я отомстил за нее, как и надлежит рыцарю!
Ланселет в ужасе зажмурился; лицо его исказилось, но он не плакал.
— Лорд мой Артур, жизнь этого человека принадлежит мне! Позволь мне отомстить за смерть моей матери…
— И сестры моей матери, — сказал Гавейн.
— И моей, — добавил Гарет.
Оцепенение, сковывавшее Моргейну, рассеялось.
