Туманы Авалона полностью

Она взяла Ланселета за руку и подвела к двери.

— И она прислала тебе послание; она не хочет беспокоить своих женщин, потому ты должен осторожно пробраться туда, где она спит. Ты пойдешь?

Моргейна видела, как глаза Ланселета заволакивает опьянением и страстью.

— Я не видел никакого посланца… Моргейна, я и не знал, что ты желаешь мне добра…

— Ты даже не представляешь, кузен, насколько сильно я желаю тебе добра.

«Я желаю тебе, чтобы ты удачно женился и покончил с этой безнадежной, презренной любовью к женщине, которая не принесет тебе ничего, кроме бесчестья и отчаянья…»

— Иди, — мягко произнесла она, — твоя королева ждет тебя. А на тот случай, если ты вдруг усомнишься, тебе передали вот этот знак, — и она достала платочек. На самом деле он принадлежал Элейне, но все платочки похожи друг на друга, а этот к тому же был пропитан духами Гвенвифар.

Ланселет прижал его к губам.

— Гвенвифар, — прошептал он. — Где она, Моргейна, где?

— В шатре. Допивай вино…

— Выпьешь со мной?

— В другой раз, — с улыбкой отозвалась Моргейна. Она немного оступилась, и Ланселет поддержал ее. Даже это прикосновение, столь легкое и мимолетное, возбудило ее. "Это похоть, — яростно сказала себе Моргейна, — обычная животная похоть, а не чувство, благословленное Богиней!" Она изо всех сил пыталась удержать себя в руках. Он одурманен сейчас, словно животное, он взял бы ее, не соображая, что делает, как взял бы Гвенвифар, Элейну, любую другую женщину…

— Иди, Ланселет. Не заставляй свою королеву ждать.

Она видела, как Ланселет исчез в тени, окружающей шатер. Он осторожно войдет внутрь. Элейна, должно быть, уже лежит там, и свет лампы играет на ее волосах, таких же золотистых, как и у королевы, но он не настолько ярок, чтоб можно было разглядеть лицо, а тело и постель Элейны пахнут духами Гвенвифар… Моргейна расхаживала по холодной, пустой комнате и мучила себя, распаляя воображение: вот его сухощавое нагое тело скользнуло под одеяло, вот он обнимает Элейну и осыпает поцелуями…

"Если только у дурехи хватит соображения помалкивать, пока он не перейдет к делу…

О Богиня! Лиши меня Зрения, не позволяй мне увидеть Элейну в его объятиях!.."

Истерзанная Моргейна уже не понимала, что порождает эти мучительные видения — Зрение или ее собственное воображение. Обнаженное тело Ланселета, его прикосновения… эти воспоминания до сих пор были живы в ее памяти… Она вернулась в пустой зал, где слуги убирали со стола, и грубо велела:

— Налейте-ка мне вина!

Испуганный слуга наполнил кубок.

«Ну вот, теперь они будут считать меня не только ведьмой, но еще и пьяницей». Впрочем, это ее не волновало. Она осушила кубок до дна и потребовала еще. Вино заглушило Зрение и избавило Моргейну от видения: Элейна в страхе и экстазе извивается под ненасытным телом Ланселета…

Моргейна безостановочно расхаживала по залу, а Зрение то появлялось, то пропадало. Решив в конце концов, что час настал, Моргейна глубоко вздохнула, собираясь с силами для следующего шага, который, как она знала, был необходим. Когда она склонилась над дворецким, спящим у порога королевской опочивальни, и встряхнула его, тот испуганно уставился на нее.

— Госпожа, нельзя беспокоить короля в столь поздний час…

— Дело касается чести его дочери.

Моргейна выхватила факел из подставки и подняла его над головой; она чувствовала, как дворецкий смотрит на нее, высокую и грозную, и ощущала, как сливается с Богиней повелевающей. Дворецкий в ужасе отшатнулся, и Моргейна с достоинством проплыла мимо него.

Пелинор беспокойно метался на своей высокой кровати — рана причиняла ему сильную боль. Проснувшись, он в удивлении уставился на бледное лицо Моргейны и высоко поднятый факел.

— Тебе следует поспешить, мой лорд, — ровным тоном произнесла Моргейна, но голос ее звенел от сдерживаемых чувств. — Твое гостеприимство предано. Я решила, что тебе следует об этом знать. Элейна…

— Элейна? Что…

— Она не ночевала в своей постели, — сказала Моргейна. — Поспеши, мой лорд.