— Я уверена, что даже священник одобрил бы нашу затею, — сказала Элейна, — ведь я спасаю его от прелюбодейства с замужней женщиной. А я свободна и могу выйти замуж…
Моргейна натянуто улыбнулась.
— Что ж, если ты можешь успокоить свою совесть подобными отговорками — тем лучше для тебя. Некоторые священники сказали бы, что неважно, какими средствами пользоваться — главное, чтобы они шли на благо…
Тут она осознала, что Элейна по-прежнему стоит перед ней навытяжку, словно ребенок перед учителем.
— Ладно, Элейна, иди, — сказала Моргейна. — Иди, отправь Ланселета на поиски дракона. Мне нужно приготовить зелье.
За завтраком она наблюдала, как Ланселет и Элейна едят из одной тарелки. Ей подумалось, что Ланселет любит Элейну — как мог бы любить ласковую маленькую собачку. Что ж, значит, он не будет дурно с нею обращаться после свадьбы.
Вивиана была так же безжалостна в подобных вопросах; она не постеснялась отправить брата на ложе к родной сестре… Моргейна обнаружила, что эти воспоминания по-прежнему причиняют ей боль.
Она следила за медленно закипающим вином; мелкие пузырьки всплывали со дна, лениво лопались и наполняли воздух запахом горьковато-сладких испарений. Мир казался очень маленьким и далеким; жаровня была крохотной, словно детская игрушка, а каждый пузырек в вине был достаточно велик, чтобы в нем можно было уплыть прочь… Тело Моргейны терзало желание, которое — она это знала — ей не суждено было утолить. Она чувствовала, что переходит в состояние, в котором творится могущественная магия…
Моргейне казалось, что она одновременно находится и в замке, и где-то за его пределами, что часть ее пребывает среди холмов, следуя за знаменем Пендрагона, которое когда-то нес Ланселет… огромный, извивающийся в воздухе красный дракон… но здесь нет никаких драконов, и даже дракон Пелинора — всего лишь шутка, видение, такое же нереальное, как знамя, что реяло далеко на юге, над стенами Камелота — дракон, перенесенный неведомым художником на знамя, как те узоры, которые Элейна рисует на своих гобеленах. И Ланселет наверняка это знает. Разыскивая дракона, он просто наслаждается прогулкой по летним холмам, следует за видением, за вымыслом, и грезит об объятиях Гвенвифар… Моргейна взглянула на жидкость, кипящую на маленькой жаровне, и осторожно подлила немного вина, чтобы зелье не выкипело. Он будет грезить о Гвенвифар, и нынешней ночью в его объятьях окажется женщина, благоухающая духами Гвенвифар. Но сперва Моргейна даст ему это снадобье, и оно ввергнет Ланселета в милосердное состояние течки — и он не сможет остановиться даже после того, как обнаружит, что держит в объятиях не опытную женщину, свою любовницу, а дрожащую девушку… На мгновение Моргейне даже стало жаль Элейну: ситуация, которую она столь хладнокровно готовила, мало отличалась от изнасилования. Как бы там Элейна ни желала Ланселета, она была девственницей и не знала, чем ее романтические мечты о поцелуях возлюбленного отличаются от того, что ее ждет на самом деле — ночь в объятиях мужчины, столь одурманенного, что он не в силах осознать разницу. Как бы много ни значила эта ночь для Элейны и как бы храбро девушка ее ни встретила — но ее трудно будет назвать романтическим эпизодом.
Я отдала свою девственность Королю-Оленю… но это было совсем другое. Я с детства знала, что меня ожидает, и меня воспитывали в духе почитания Богини, что соединяет мужчину и женщину любовью или вожделением… Элейну же воспитывали как христианку и учили считать самую суть ее жизненной силы первородным грехом, обрекшим человечество на смерть…
На миг Моргейна подумала, что ей следовало бы разыскать Элейну и попытаться подготовить ее, приободрить, научить девушку думать о грядущем событии так же, как жрицы учили ее саму — считать его великим актом природы, чистой и безгрешной, приветствовать его, как саму жизнь, что захлестывает и уносит каждого… Но тогда Элейна сочтет все это еще более грешным. Ну что ж, значит, пусть Элейна разбирается с этим как сама знает; возможно, любовь к Ланселету поможет ей выбраться из этой затеи без потерь.
