Кажется, Морис впервые терзается угрызениями совести, Джонти же не издает ни звука, он смотрит вдаль, его взгляд прикован к деревянным ставням в окне многоэтажки напротив. Матерый зэк и ветеран строек чувствует душевный позыв оставить канареечно-желтую флисовую куртку, которой Джонти так восхищался.
— Оставь-ка ее себе, Джонти, сынок, я раздобуду себе еще одну, — мрачно кивает Морис, полагая, что сможет разглядеть в глазах Джонти искорку в ответ на этот подарок. — Я знаю одного парня в Инглистоне. У него такая же, только с логотипом «Детройт тайгерс».
Джонти с беспокойством провожает Мориса взглядом, боясь, что тот передумает и вернется, чтобы забрать свою куртку. Как только захлопывается входная дверь, Джонти выпускает воздух из легких, только сейчас осознав, что стоял, задержав дыхание. Он прислушивается к мелодичному насвистыванию «Кэмптаунских скачек»[44] и удаляющемуся стуку ботинок на лестнице. Но затем Джонти начинает плакать из-за Джинти и, срывая с себя одежду, идет в душ. Он хочет все с себя смыть, но нет горячей воды, и, кажется, душ сломан, так что он просто вытирает задницу. Затем ставит чайник, наливает горячую воду в таз и садится в него.
Джонти и Джинти… теперь ты можешь быть первой, Джинти; Джинти и Джонти, Джинти и Джонти, Джинти и Джонти, Джинти и Джонти…
Он сидит так какое-то время, пока вода не становится чуть теплой и у него не съеживаются яички. Он дрожит и решает вылезти и пойти на улицу, радуясь, что ему хватит денег на «Макдональдс».
Чертов город кишит мохнатками. Они шатаются повсюду пьяные в дрова, садятся в мой чертов кэб и выходят из него, едут на свои офисные вечеринки или обратно. А я сижу, охуеваю и ничего не могу со всем этим поделать. Езжу и даже не обращаю внимания, включен счетчик или нет. В следующий раз, когда я ни свет ни заря повезу какого-нибудь придурка на мост, сброшусь, сука, вместе с ним. Потому что я, сука, не могу жить без ебли.
Я все еще не пришел в себя после того, что сказал мне этот придурок в больнице, доктор Стюарт Моир, когда получил результаты исследований.
— Мистер Лоусон, боюсь, у меня для вас не слишком хорошие новости. Сердце у вас в плохом состоянии, и, к сожалению, никакое хирургическое вмешательство здесь не поможет. Это значит, что вам придется всю жизнь принимать таблетки.
— Что?… Но я уже гораздо лучше себя чувствую, — соврал я.
— Что ж, это хорошо. Но, к сожалению, ваше сердце — хрупкий аппарат, оно не выдержит серьезной нагрузки. Если вы посмотрите на эту…
И этот говнюк доктор Стюарт Моир начинает показывать мне какую-то диаграмму, рассказывать про трубки, желудочки и приток крови, а я ему говорю:
— Значит, никакой ебли? Вообще никакой ебли?
— Лучше уже не станет, мистер Лоусон. Сейчас вы в прямом смысле слова боретесь за свою жизнь.
— Пиздец… то есть я могу откинуться в любой момент?
— Если не будете принимать таблетки, избегать стресса и тяжелой физической нагрузки… и сексуального возбуждения.
— Вы хотите сказать, что я не смогу потрахаться, черт возьми? Никогда?! Ни разу в жизни?!
Этот придурок сидит с таким лицом, как будто я рассказываю ему о том, как менять масло в кэбе.
— Я понимаю, что это повлечет за собой серьезные психологические изменения…
— Нет. Нихуя вы не понимаете…
— …поэтому я направлю вас к доктору Микелю Кристенсену, он превосходный психотерапевт, — просто берет и перебивает меня этот хам, — и я настоятельно рекомендую вам записаться к нему на прием. — Он протягивает мне визитку.
— К мозгоправу? Как это мне, блядь, поможет? Мне нужен доктор, который занимается сердцем!
Доктор Стюарт Моир, этот кретин, снимает очки, начинает протирать их тряпочкой и смотрит на меня такой с красными следами на клюве:
— Как это ни прискорбно, но теперь это лишь вопрос поддержания текущего состояния, а не его улучшения.
Я выхожу из кабинета, затем выхожу из здания, иду на парковку и сажусь в машину. Еду куда глаза глядят, игнорирую сообщения Большой Лиз на компьютере и даже не рискую выглядывать в окна, потому что по улицам слоняются сплошные мохнатки…
До меня пытается дозвониться Суицидница Сэл. Она уже завалила меня сообщениями и не собирается останавливаться, поэтому я поднимаю трубку.
— Терри, где ты был? Почему ты меня избегаешь?
Все, что мне приходит в голову, — это:
— Слушай, тут Ронни спрашивает твой телефон.
— Что?! Даже не вздумай давать этому чокнутому подонку мой номер! Меня тошнит от всего, что с ним связано!
— Возможно, тебе было бы полезно с ним встретиться, — говорю я, сворачивая в переулок на Тисл-стрит. — Он говорит, что прочитал одну из твоих пьес и она ему понравилась. Упоминал спонсорство. Он там часто этим занимается, у себя в Америке.
Короткая пауза, а потом:
— Ты, наверное, шутишь, мать твою!
— Не-а.
На том конце опять тишина. Я уже думал, что она повесила трубку, но тут она говорит:
— Ну, от одного разговора вреда не будет, верно?
— Железно, — и я диктую ей номер Ронни, — набери его. Это может того стоить. Увидимся позже, — говорю я и вешаю трубку. Ну, одной проблемой меньше.
