Раненый шведский офицер сидел в этот миг на лаве и смотрел на Любу. Бледный, исхудавший, с серыми кругами под глазами, слегка выступающими скулками, но явно двинувшийся на поправку и... чисто выбритый. Едва взглянув на него, Любаша сразу припомнила, что он с самого начала показался ей человеком приятной наружности, однако за заботами о его выздоровлении у неё не было времени думать о внешности его.
Усилия Старой Лели сказались: тот, кто одной ногой уж ступил в могилу, обрёл достаточно сил в одну эту ночь. Видно было, что офицер даже выходил из хижины: в очаге потрескивал хворост и тлели еловые шишки, а возле раненого к стене приставлена была крепкая палка, на которую он, похоже, опирался при ходьбе. На полочке под оконцем Любаша заметила обломок серпа, которым, конечно, офицер и сбрил многодневную щетину.
Он кивнул ей или, может, слегка поклонился (она не разглядела в полутьме хижины... или от естественного волнения), улыбнулся и сказал приятным негромким голосом:
— Jag väntar pa dig, vackra nymf[55].
Любаша вдруг почувствовала, что её смутила чужая речь, обращённая непосредственно к ней. И этот пристальный взгляд, прямой, честный... как будто даже восхищенный... тоже смущал её изрядно.
— Mitt namn ar Gustaf Oberg[56].
Он встал, опершись на палку, а Люба настороженно попятилась. Тогда он сел, опять улыбнулся — извинительно — и ткнул себе пальцем в грудь:
— Gustaf.
Любаша, слова не сказав, вышла к Конику, отвязала от седла мешок и волоком, ибо был он для неё весьма тяжёл, втащила его в хижину. И тоже, улыбнувшись, ткнула себя пальцем в грудь:
— Люба...
Дабы больше не утомлять доброго читателя обилием сносок, мы будем далее излагать речь нашего шведского героя по-русски; однако читатель должен помнить, что говорит он по-шведски, и не должен удивляться тому, что герои наши порой совсем не понимают друг друга, и, однако же, он может радоваться вместе с нами всякий раз, когда между героями, благодаря сметливости их, жестам, выражению лиц, устанавливается понимание.
Оставив мешок посередине хижины, девушка села на скамеечку у входа, прямо напротив капитана Оберга, и сказала:
— Я рада, что вы, пан офицер, чувствуете себя лучше. Если признаться, мы уж и не особенно верили, что вам удастся поправиться. Очень уж вид у вас был плох. Да и сейчас ещё, пожалуй, вам не следовало бы показываться родной матери... А сегодня уж ходите... Только благодаря знахарке нашей вы и поднялись. Как ловко она пулю из вас... выманила.
Чуть склонив голову, он напряжённо вслушивался в то, что она говорила.
А Любаша продолжала:
— Наверное, я больше к вам не приду. В этом мешке, что я привезла, вы найдёте сухари и вяленое мясо, и малиновый квас, что хорош от лихорадки, и вино, которое даст силы, и немного пирога со вчерашнего стола, и тёплую одежду. Воду ключевую найдёте поблизости; рядом видела я дикие яблочки, а на болоте журавины, и шиповник кругом царапается, и рябина гроздьями горит, спелые ягоды уже; ежели собрать, насушить, можно и зиму прожить; а из брусники, ягоды надавив, можно сделать превосходное питьё, которое и мёртвого на ноги поставит... а огонь у вас есть. Теперь не пропадёте...
Оберг не без досады покачал головой:
— Мне понять бы ещё, о чём ты говоришь, ангел!.. — он улыбнулся ей и сказал негромко, чтобы девушку не испугать: — Я не знаю, кто ты — ангел, спустившийся с Небес, или нимфа лесная, живущая в этом лесу, в дупле большого дерева, или ты царевна, живущая неподалёку... А может, ты видение — как те видения, что являлись мне накануне?.. Но я так благодарен тебе. Ведь если бы не ты, то я бы не долго протянул в этом голодном лесу и косточки мои уже бы давно растащили волки.
Любаша вслушивалась в его речь, смотрела внимательно на губы его, с коих легко слетали незнакомые слова — слова не резкие, как в немецком языке господина Волкенбогена, не шипящие, не свистящие, как речь в устах польских ксёндзов и воевод, кои нередко заходили в Могилёве, будучи проездом, к отцу в гости, а некие гладкие слова, будто камешки-гальки, перекатывающиеся в ручье под струями прозрачной студёной воды, но ни одного сколько-нибудь знакомого слова разобрать не могла и досадовала:
— Ах, понять бы ещё, о чём он говорит! — и, скромно опустив глазки, едва улыбнувшись в ответ, продолжала: — Через неделю-другую, думаю, вы уже и без палки этой сможете ходить. Тогда и отправляйтесь в путь... куда вам надо. А хотите, пан офицер, я вам ещё Старую Лелю пришлю, чтобы полечила? Хотите?
Он догадался, что его о чём-то спрашивают, но никак не мог сообразить — о чём. Тогда он опять ткнул себе пальцем в грудь:
— Густав Оберг...
Любаша рассмеялась:
— Это я поняла, что Густав. А я Люба.
— Люба... — осторожно рассмеялся и он. — У тебя такой приятный серебристый голосок. Особенно когда ты смеёшься... Хочется слушать и слушать твой смех, твой голос. Понять бы ещё, о чём ты говоришь...
Люба показала на мешок:
