– Разгадайте, – нередко восклицал И. С., – каким образом брат мог привязаться к этой женщине? Что она чудовищно безобразна, в этом вы могли сами убедиться в нашем доме; прибавьте к этому, что она нестерпимо жестока, капризна и неразвита и крайне развратна. Достаточно сказать, что, ложась ночью в постель при лампе, она требует, чтобы горничная, раскрахмаленная и разодетая, всю ночь стояла посреди комнаты, но чтобы не произвести стука, босая. Вот и подивитесь! Ведь он ее до сих пор обожает и целует у нее ноги.
Гектор Берлиоз
Черты лица Полины правильны, резки; они еще привлекательнее при свете ламп и театральных люстр. Приятный и разнообразный до чрезвычайности голос; благородство в движениях, все достоинства, вокальные и драматические, делают ее лучшим украшением парижской оперы…
Герман Александрович Лопатин:
Меня всегда поражали ее черные испанские глаза – вот такие два колеса. Да и вся-то она была «сажа да кости», как говорил Глеб Успенский про одну грузинскую девушку.
Гектор Берлиоз:
Полина Гарсиа родилась в Париже в первых числах июля месяца 1821 года… В 1824 году Полина со своим семейством оставила Париж, чтобы посетить Англию, Соединенные Штаты и полуденные страны Америки. Современные журналы пишут, что в Мексике, в 1829 году, Гарсиа был ограблен разбойниками и лишился всего своего достояния… Вскоре он, однако, утешился в своей потере, потому что в таланте дочери видел возможность возвратить утраченные 600 тысяч франков… Дочь его, девяти лет от роду, брала уже уроки на фортепьяно у Марка-де-Вега, одного из лучших органистов в мексиканских штатах.
На возвратном пути в Европу Гарсиа переложил на ноты несколько народных арий с четырех или пяти различных языков, на которых он говорил с большою легкостью и с которыми так хорошо ознакомил свою дочь, что она теперь очень свободно выражается на испанском, итальянском, французском, английском и немецком языках.
В 1829 году, возвратясь в Париж, Полина с новым рвением принялась за фортепьяно, и в скором времени инструмент этот стал в полном блеске выражать талант ее… Полина… принялась обрабатывать свой голос, который от природы был способен выражать все изгибы ее пламенной души; успех увенчал ее труды, и скоро в полном блеске, с необыкновенным богатством и разнообразием тонов явилась на сцену новая гениальная певица.
Афанасий Афанасьевич Фет:
Прочитавши объявление о концерте, в котором, кроме квартета, было несколько номеров пения мадам Виардо, мы с сестрою отправились в концерт. <…> Во все время пения Виардо Тургенев, сидящий на передней скамье, склонялся лицом на ладони с переплетенными пальцами. Виардо пела какие-то английские молитвы и вообще пиесы, мало на меня действовавшие как на не музыканта. Афиши у меня в руках не было, и я проскучал за непонятными квартетами и непонятным пением, которыми видимо упивался Тургенев. Но вдруг совершенно для меня неожиданно мадам Виардо подошла к роялю и с безукоризненно чистым выговором запела: «Соловей мой, соловей». Окружающие нас французы громко аплодировали, что же касается до меня, то это неожиданное мастерское, русское пение возбудило во мне такой восторг, что я вынужден был сдерживаться от какой-либо безумной выходки.
Гектор Берлиоз:
Нелегко схватить всю нежность, всю восторженность, все разнообразие идей, выражающихся в движениях, то медленных и плавных, то игривых и живых, подобной артистки.
Алексей Петрович Боголюбов:
1873–1876. M-me Виардо не была хороша собой, но была стройна и даже худощава. У нее до старости были чудные черные волосы, умные бархатные черные глаза и матовый цвет лица, какой видно у природных испанских цыганов. Рот ее был большой и безобразный, но только что она начинала петь, о недостатках лица и речи не было. Она буквально вдохновлялась, являясь такою красавицею могучею, такой актрисой, что театр дрожал от рукоплесканий и браво.
Елена Ивановна Апрелева:
На лестнице, ведущей во второй этаж, послышались скорые, легкие шаги; дверь салона распахнулась, и ко мне быстро направилась дама в черном кружевном платье. Большие, на выкате, близорукие глаза ласково смотрели на меня. Но стремительно поспешая вперед, она задела ногой кайму ковра, на котором я стояла, споткнулась и упала на одно колено/
– De prime abord – a vos pieds![20] – воскликнула она весело.
Но не успели Форэ и Марианна подбежать к ней, как она гибким молодым движением поднялась уже на ноги и бросилась с протянутыми руками ко мне.
