Решили в воскресенье поехать на дачу, утеплить Кормильца. «А пока спать, утром в школу. Завтра же вторник? Шесть уроков!» Ночь я проспал под одеялом Кормильца.
Утром, пока я завтракал перед школой, мама включила радио (она начинала день с музыки и крепкого несладкого чая), женский голос передавал прогноз погоды. «Начиная с вечера среды на Апшеронском полуострове ожидаются осадки, местами интенсивного характера, возможен мокрый снег. Порывистый северо-западный ветер». От услышанного я выронил бутерброд с вишневым джемом, он отпечатался бордовым пятном на белой плитке пола.
Я вскочил и с криком ворвался в бабушкину комнату: «Завтра утром надо ехать! Мы должны успеть! Иначе он…» Бабушка застилала кровать. Балконная дверь была открыта, сквозь белый тюль светило солнце, автомобильный шум смешивался с карканьем грачей. Не верится, что завтра снег.
«Куда успеть? Что успеть, сынок?» – переполошилась бабушка. – «Бабуль, по радио сказали, что завтра вечером пойдет снег. Утром едем на дачу, как раз деда тоже там, укроем Кормильца. Не пойду в школу, не заставите. А если заставите, сбегу с уроков».
Мы вернулись на кухню, продолжили завтрак. «Не надо никуда сбегать. Завтра первой же электричкой поедем на дачу». Брат уплетал бутерброд. Он не любил зимнюю дачу и ехать с нами не захотел.
…Мы возвращались в город, погода портилась, ветер сгонял синие тучи в тяжелый купол. Я чувствовал себя счастливым – мы успели, теперь у Кормильца есть не только дом, виноградники, оливы, но и одеяло. Еще у него есть мы. «Сегодня утром я как никогда гордилась тобой, сынок: отстаиваешь то, что любишь. Не растеряй это качество». Я не знал, что ответить, кивнул и прижался к бабушкиной руке.
Ночью мне снился Кормилец в разноцветном одеяле. Пусть и на фоне серого неба, пусть и без листьев на ветках, но он выглядел как тот, кого сильно-сильно любят.
Звонок раздался в воскресенье, под вечер. Мы с братом смотрели телевизор, папа возился с рабочими бумагами, мама за столом резала яблоки. Когда зазвонил телефон, сидевшая на диване бабушка встрепенулась. «Дочь, я отвечу».
«Да, Торочка… Как вы там?» Звонила Тора, старшая дочь давно болевшей тети Наиды. Никто в комнате не встревожился – бабушка ежедневно созванивалась с племянницами, справлялась о состоянии сестры. Но в этот раз разговор получился иным: бабушка молча послушала и положила трубку. Согнувшись, оперлась рукой о стену. Подбежала мама…
Тетя Наида умерла.
С того дня бабушка не говорила. Ей соболезновали, она кивала, поправляя черный платок на седой голове. В глазах боль и больше ничего.
Вокруг суетились родственники. Одни помогали на кухне, другие плакали под молитвы женщины-муллы, а кто-то без умолку чесал языком. Как тетя Фира, вторая жена дяди Тофика. Она докладывала сидящей рядом женщине о том, что мужу на работе выделили машину, черную «Волгу», и теперь она хочет научиться водить. «Но все это: машины, дома, золото – такое бренное. Главное, здоровье… Ох, да упокоит Господь душу тети Наиды. Хорошая была женщина, родная такая, хотя я видела ее всего разок, на нашей свадьбе с Тофиком в “Интуристе”. Там зал роскошнейший, c хрустальными люстрами, видели?»
Временами Фира закатывала глаза с нарисованными стрелками, грациозно похныкивая. Я наблюдал за ней из-под стола, вспоминая актрис, которых видел на театральной сцене, – ей бы туда.
Нас, детей, не пытались отгородить от поминок, после школы мы прибегали в дом тети Наиды, он был недалеко от улицы Торговой, в трехэтажке с колоритным внутренним двором-колодцем. Густо перетянутый веревками с бельем, кишащий кошками, увитый плющом, с горшками герани и алоэ на чугунных лестничных ступеньках.
В квартире тети Наиды были только женщины, мужчины наверх не шли, сидели во дворе – для них привезли столы и длинные скамейки. Наши двоюродные братья чуть старше нас разносили на подносах чай.
По обычаю, на поминках мужчины и женщины находились в разных помещениях. Похоронами занимались исключительно мужчины, женщины могли навестить могилу только на сороковой день.
На углу стола сидел дядя Эльдар, племянник тети Наиды, он прилетел из Свердловска, где преподает в консерватории. Я пил чай вприкуску с сахаром и невольно слушал воспоминания дяди о жене, с которой они расстались еще до переезда в Россию. Рядом с ним забыл об остывающем чае старичок с коричневым родимым пятном на правом виске, тоже наш родственник, кто именно, я не вспомнил. Он жадно внимал дяде Эльдару.
«Мы с бывшей женой были больше друзьями. Cтолько общего. В музыке любили одно: Рахманинова, Караева, Стравинского. Нам нравилось гулять у маяков Апшерона, ездить в горы в июне, когда смотришь с одной вершины на другую, а она вся покрыта зеленым лесом. Но больше всего мы любили наших мальчиков-двойняшек, сейчас им по семнадцать… С годами между мной и Севиль несовпадений становилось больше. Нашли в себе смелость отпустить друг друга. Но, знаете, дядя Горхмаз, мы очень любили детей и музыку. И так до сих пор. Видимо, отношения двух людей…»
