С балкона меня окликнула мама, и я не смог дослушать. Глотнул холодного чая, побежал наверх.
Я смотрел на плачущих людей и думал, что их слезы были не только о тете. Они были о том, что прервалось, завершилось нечто, что их радовало. Они плакали о себе, а смерть близкого дала им на это разрешение. Появилось пространство, где можно горевать не одному, пожалеть себя и быть в этом понятым.
Люди часто не позволяют друг другу плакать. «Успокойся», «Не плачь, пожалуйста», «Не надо так». А тут нашлось место, где можно выплакаться, и никто не скажет, что ты должен взять себя в руки, напротив: салфетку протянут, чаю нальют. Еще и похвалить могут. «Глянь, как та блондинка, Наидина соседка по площадке, ее оплакивает. Какая преданная подруга». Мало кто знал, что тетя Наида недолюбливала эту соседку: та била своих сыновей.
…Мои первые похороны. Они вызвали не слезы, а размышления о смерти и улыбку, которую я прятал.
Я улыбался, вспоминая, как тетя Наида копировала бабулю, когда та нас бранила. Ее тяжелые повороты головы, соколиный взгляд, сжатые губы и то, как она в порыве гнева поправляла на правой руке тугой золотой браслет. Она пародировала бабушкин говор: «Мальчики, ма-ль-чи-ки, быстро на берег! Не нервируйте бабушку, иначе она превратится в птицу и улетит…» Тут тетя Наида хваталась за живот, мы все со смехом валились на диван.
Я улыбался, вспоминая, как выразительно тетя Наида читала нам «Трое в лодке, не считая собаки», и нам казалось, что пес Монморанси вот-вот вбежит к нам во двор, начнет ссориться с кошками, а потом будет жалеть, что дал волю страстям; что волна подхватывает и нас, а потом бросает на песок распластанными морскими звездами; что мы видим утопающие в розах дома Соннинга. Тетино чтение прерывали приступы кашля – она с юности страдала болезнью легких.
Я улыбался, когда бабушка в тетиной палате напевала песню, которую любил их отец. «Сильнее разлук тепло твоих рук, мой верный, единственный друг…» Бабушка пела тихо (я удивлялся, какой же у нее красивый голос и как мы об этом не знали), прижимая ладонь сестры к своему лицу. Тетя Наида улыбалась.
Смерть пугала меня. Но не таинственностью, а тем, что она могла помешать мне увидеть, услышать, почувствовать так много всего в мире. При этом я понимал, что неизведанному вряд ли есть предел: будут формироваться новые моря и материки, прорастать новые цветы и деревья, рождаться люди с умениями, которые потрясут мир. Однако на фоне этой бесконечности у каждого из нас есть главное свое, которое следует прожить и, быть может, оставить тут перед уходом.
Однажды я спросил дедушку о смерти. В отличие от других старших он говорил о ней спокойно. «Сынок, о смерти надо помнить, но не думать. Тем более в твоем возрасте, ведь ты столького не видел за пределами Апшерона. Целый мир. Встретившись с ним, ты, может, захочешь написать книгу или спеть песню. А может, вернешься домой и продолжишь собирать в саду инжир».
После дедушкиных слов то, что находилось за берегами Каспия, стало звать меня еще громче. Внутри меня все спешило. В торопливости пульсировала мысль: не время уходит, уходим мы, и пока мы тут, надо… Надо… Раздумье прерывалось вопросом: что же надо? Если как следует поразмыслить, ответ вышел бы на целое сочинение, но сейчас на ум приходит одно: «Надо быть больше у моря».
…Вечерами, когда поминки заканчивались, бабушка возвращалась домой. Уходила к себе, сидела на ковре, молилась. Дверь в комнату оставляла открытой, наверное, из-за мамы, беспокойно замеряющей ей давление и приносящей пахучие капли. Бабушка по-прежнему молчала.
Однажды в субботу дедушка рано уехал и вернулся уже к обеду. Брат подбежал к нему: «Деда, ты был в выходной на работе?» Он положил на банкетку сверток, похожий на букет в газете. «Нет, съездил ненадолго на дачу». Дедушка снял ботинки, вынул из шкафа начищенные туфли, надел. Из комнаты вышла бабушка, уже в пальто. Она развернула сверток – ветки гранатового дерева, аккуратно подрезанные, с молодыми зелеными листьями. «Спасибо тебе… Я готова. Поедем?»
Спустя время я узнал, что в тот день бабушка, не дождавшись сорокового дня, навестила могилу сестры.
Бабушка почти не выходила из комнаты. Ей относили еду, которая чаще всего возвращалась нетронутой. Она могла съесть только свой любимый суп, куриный с круглым рисом.
Мы переживали за бабушку, забирались в ее кровать, лежали, прижавшись к ней. Она по-прежнему молчала, но все так же нежно перебирала наши волосы. Заходила мама, отправляла нас к себе. «Бабушке пора пить лекарство. Ну-ка, марш в детскую, завтра еще зайдете». Обычно бабушка пресекала такой контроль, но сейчас у нее не хватало сил.
