Когда Банащак сообразил, что перед ним укротитель его горилл, он разъярился, принялся бубнить что-то насчет милиции – юморист, да и только! – и, если бы не посетители, рискнул бы выкинуть Павла за дверь.
– В следующий раз я непременно наябедничаю твоей мамусе, – пообещал Павел и с безмятежным видом стал потягивать пиво, глядя, как Банащака корежит от злобы.
Провокационный визит в «Омар» удался на славу. В тот же вечер ребят подкараулили два бугая, которых сопровождал пан Банащак собственной персоной. Они все еще наивно полагали, что Павел один, а уж втроем с ним ничего не стоит справиться.
Не справились. Ребята задали Банащаку примерную трепку.
Я торжествовала и гордилась своими друзьями, словно была причастна к их храбрости и силе. Мысль о том, что Банащака как следует проучили, приводила в восторг. Пусть на собственной шкуре почувствует, что не всесилен.
Человеческая душа – ужасные потемки! Во мне глубоко укоренились гуманистические взгляды на человека и всякие прочие прекраснодушные принципы, которые внушали дома. Насилие и террор были всегда чужды моей природе, а теперь к этим двум типам я чувствовала только дикую, первобытную ненависть и кровожадность: бей гадов!
Ко мне постепенно возвращалось чувство безопасности, а вместе с ним и твердое решение навязать беспощадную игру этим гангстерам. Пусть теперь они меня боятся! Я выдумала психологическую атаку: послала Банащаку анонимку, сварганив ее у Конрада, естественно во время его отсутствия. Примитивный такой текст с советом убираться из Варшавы. В случае непослушания объявляла тотальную войну.
Пусть знает, за что получил по морде, пусть знает, что в его паршивые дела вмешивается кое-кто значительно сильнее и беспринципнее, чем он сам. И подписалась: Пиковая Дама. По-щенячьи, конечно, получилось, что-то вроде знака Зорро. Кажется, подсознательно я хотела, чтобы он догадался, кто его противник. М-да, последовательности мне явно не хватало.
На что я рассчитывала? Что Банащак перепугается и отцепится от моей мамы, что из нашего дома исчезнет Омерович и настанет мир и покой? Наивная…
А вскоре мама получила повестку из прокуратуры в связи с автомобилем, который с недавних пор стоял у нас в гараже. Она металась всю ночь. Я знаю, поскольку тоже не спала… А утром позвала нас с Анелей.
Лицо у матери было измученное и поблекшее, под глазами круги. Стараясь не встречаться с нами взглядом, она попросила, чтобы мы подтвердили нечто вроде алиби. Иначе это не назовешь.
Я была потрясена, не верила своим ушам! Моя мать сознательно склоняет меня ко лжи, к тому же перед прокурором. А как же этика, как же ответственность за дачу ложных показаний?
Человек удивительно суров по отношению к ближним. Ведь все последние месяцы я врала напропалую, без перерыва и всем подряд, но просьба матери шокировала меня.
В первую минуту я не нашла что сказать, выручила Анеля с ее гибкой моралью, пригодной для любых обстоятельств.
Мать больше не упоминала об автомобиле, а я какое-то время надеялась, что все проблемы разрешатся без меня.
Ничего не разрешилось. Поэтому я отослала Банащаку очередную анонимку, а на улицу по-прежнему не смела выходить без Лешека и Павла.
Атмосфера вокруг меня начала сгущаться, и наконец наступил вечер, когда уже и родной дом перестал быть безопасным. Я умирала со страху, а ребят под рукой не было. Тогда, забыв свои принципы, я позвонила Конраду и доверила ему этот проклятый пакет. Я была благодарна, что он не стал спрашивать о содержимом.
А потом на моих ребят снова напали хулиганы, вооруженные бритвами и кастетами, вчетвером. Гориллы Банащака не оставляли нас в покое. Я была уверена, что Банащак понял, кто такая Пиковая Дама. Но теперь я ни в коем случае не могла и не хотела ему уступать. После этой драки я отправила еще одну анонимку – пусть не думает, будто мы испугались. Но я знала, что тянуть больше нельзя, надо решаться на последний шаг.
И я направилась в «Омар». Лешека и Павла попросила остаться у дверей, но они и слышать об этом не желали. К тому времени ребята отдавали себе отчет, что дело опасное и серьезное, но успели втянуться в эту игру и не собирались пропускать развязку.
Банащак увидел меня, как только мы переступили порог кафе, и скорчил такую морду, что мне на мгновение померещилось, будто он вот-вот оскалит клыки.
Сознание, что мои сопровождающие на голову выше Банащака, да к тому же борцовской комплекции, придавало храбрости. Я шла, уставясь в какую-то точку над головой Банащака. Дорого мне стоило сохранить бесстрастное лицо. Еще труднее было преодолеть слабость в ногах и проглотить комок в горле. Я сама не знала, что такое со мной: то ли до смерти испугана, то ли просто волнуюсь, как актер перед выходом на сцену. Несколько шагов, что отделяли меня от Банащака, показались нескончаемой дорогой. Самой длинной в жизни.
Но и этой дороге пришел конец, дальше идти было некуда – мы стояли перед Банащаком.
