Мать обзывает Нину шлюхой, хотя первый поцелуй ее только ждет… С чувствами сложно разобраться, а тут еще влезает подружка… Соседи осуждают…Жизнь Нины – это стремление вырваться из деревни в город, это чувство вины, за то, что не защитила мать; это ненависть к пьющему отцу. И это первая любовь – к красавчику-комсомольцу, отвернувшемуся от нее вместе с остальными после страшной трагедии. Кто же помогает Нине повзрослеть и понять, в чем выражается настоящая любовь? И от кого все-таки она рожает ребенка?
1.
Белые стены и трещина на потолке. И хочется спрятаться от этой разрывающей боли внутри. Боже, почему так больно? Капля пота на лбу, щекочет ухо. Боже, я умираю.
Страшный крик с соседнего кресла. И сразу злое в ответ:
– Чего орешь, дура? Тужься! Ну! Как будто какаешь.
Нина вся сжалась от боли и стыда. Только бы не кричать и не злить эту тетку. Но боль накатывает снова.
– Помогите! Очень больно, – кричит Нина.
– А трахаться не больно? – раздается голос над ухом. – Здесь все такие овечки, а как в подоле принести – так первые. Проститутки!
Тяжелая рука на коленке. Злое лицо в белом проплыло и зависло между ногами.
– О, девонька, ты совсем не работаешь. А ну, как какаешь! Тужься! Помогай ребеночку.
Крики на соседнем кресле перешли в вой.
– Им лишь бы покричать. Принес же Бог на ночь и бегай тут между ними, как будто своих дел мало. Врачи уже, поди, дрыхнут, а ты вкалывай, как проклятая.
Бесформенный белый чепец потащился к воющей.
– Давай, залетная! Мамочка, поднажми!
Несмотря на злость, с бабулей было спокойнее. И было странно, что такой важный момент – рождение человека, она сравнивают с туалетными делами. Нина была согласна, чтобы ее обзывали «проституткой» или «шлюхой», но чтобы старушка была рядом. А она почему-то уходит. Не успела Нина позвать, как белая фигура скрылась в дверном проеме.
И тут внутренности начало резать и жечь по новой. Из глаз потекли слезы, пальцы сжали гладкий бортик кровати под клеенкой. Почему эти страшные койки с металлическими подколенниками именовались кресла, Нина не понимала. И тужиться, когда ноги болтаются в воздухе, было не удобно.
Раньше роженицы часто умирали, но сейчас, когда люди летают в космос, а комсомольцы едут строить БАМ, она не умрет! Нина попробовала отвлечься от боли, внимательно разглядывая трещину в штукатурке. В ней было что-то космическое. Кое-где она вспучилась и лопнула, образуя геометрически правильные вулканы и кратеры. Между ними Нина увидела дерево с трещинками-ветвями и вспомнила свой дуб, дубочек. А потом и два самых сильных воспоминания лета. Вернее, двух последних лет в школе.
2. Четыре года назад
– И ты каждый день этой дорогой ходишь в школу? – Ласковые глаза Андрея смотрели удивленно, а от улыбки показались ямочки на щеках, почти такие же, как ее собственные.
Нина улыбнулась, машинально оглядывая тропинку.
– Хожу. Смотри, еще гриб! Обычно, я пока до дома дохожу, у меня уже целая панамка набирается.
Нина, чтобы избавиться от смущения, поскорее нагнулась и кинула упругий серый гриб в свою шляпу.
– Панамка, чепчик, да ты у меня совсем маленькая.
Андрей переложил Нинин портфель в другую руку и прикоснулся к ее щеке, она вздрогнула. Он потянул ее к себе.
– Постой же ты! – его карие глаза под широкими бровями лукаво прищурились.
Нине показалось, что на секунду в лесу все стихло – пропал вечный шум ветра и гомон птиц. От его руки шло тепло. Она была сухой и упругой, как хороший гриб в жаркую пору. Андрей весь был крепкий. Его хотелось обнять, чтобы еще раз убедиться, что самый красивый парень школы стоит перед ней.
Нина улыбнулась, вспомнив кислую физиономию Елены Ивановны – их классной руководительницы.
– Шатунова, ну почему ты так нравишься мальчикам, ума не приложу? Ты же не красотка, к тому же полненькая.
Нина никогда не была в ее любимчиках, в отличие от Андрея Макарова – комсомольца и лучшего члена Совета дружины 1969-1970 годов. Когда сделали один девятый класс из двадцати семи человек, что для сельской школы было очень хорошо, Андрей вдруг разглядел Нину. Пышненькая хохотушка с кудрявыми волосами словно парила по коридорам. Только ленты школьного фартука, завязанные сзади бантом, подпрыгивали в такт шагам. Все парни в классе замирали, когда она, чуть-чуть покачивая бедрами, выходила к доске и нежным, певучим голосом читала: «Черный вечер. / Белый снег. / Ветер, ветер! / На ногах не стоит человек». И Елена Ивановна, вздыхая, ставила Нине четверку.
Нина с трудом высвободила руку, ей очень хотелось идти так всю дорогу, а еще лучше – всю жизнь, не думая, ни о вечно недовольной маме, крутящейся между свиньями, колхозными коровами, полем и огородом, ни о пьяном отце, ругающем мать, ни о старшей сестре, сбежавшей в Москву, ни о закадычной подруге Гале. Правда, ей единственной она рассказала, что теперь гуляет с тем самым Андреем, который ей нравился с шестого класса. Галка училась на класс ниже и была влюблена в рыжего Васю Гаврилова – своего одноклассника. Но Васька кроме мотоциклов и всяких железок, которые ему приносили чинить, ничего не видел.
Настойчиво и громко за спиной затренькал звонок. Нина оглянулась и прижала к животу почти полную грибов панамку. Навстречу им, подскакивая на корнях деревьев, ехал на велосипеде Васька.
– Привет! – равнодушно бросил он Нине, останавливаясь напротив Андрея и основательно, по-мужски, пожимая ему руку. – Передай бате, что коляску припаяли, теперь будет как новая.
– Спасибо, давай! – Андрей хлопнул Ваську по плечу и протянул руку Нине. – Пошли?
