— Это я ей напомнил, — объяснил Виктор. — Она пришла ко мне просить о помощи… Я бы не хотел пока касаться этой темы. В общем у нас состоялся непростой разговор, следствием которого, между прочим и является мое возвращение. Вот во время этого разговора я и спросил Алису о вас, Герман. Так что, все началось с меня.
Объяснение было, что и говорить, весьма туманное, но Кайданова оно, как ни странно, удовлетворило. Спросил он только о главном:
— Где же вы были, Виктор?
— Там, — Виктор сделал неопределенное движение рукой, и сам не очень хорошо представляя, в какой стороне находится его Замок. — В Замке. Знаете, о чем я говорю?
— В Замке? — похоже он смог в очередной раз удивить Кайданова, причем не абы как, а, что называется, по большому счету.
— В Замке, — подтвердил Виктор. — Я вам потом, Герман, кое-что об этом расскажу, если случай представится. А пока примите, как есть. Так что там вы начали рассказывать про Лису?
— Вы знаете, чем она занимается сейчас?
— Не знаю. Расскажите?
— Вообще-то это не мои тайны…
— Тогда, не говорите.
— Ну кое что я все-таки могу вам рассказать. Она ведь в розыске, так что… Я слышал, что она ушла из боевки, но я встретил ее в Мюнхене вчера, то есть уже позавчера вечером. Вы понимаете? И… ну это я, уж извините, опущу, но накануне был Франкфурт, а ночью два боя с разницей в пару часов в Мюнхене.
— Был еще вечерний бой, — напомнил Виктор.
— Вечером это я нашумел, а Лиса, не знаю, в курсе вы или нет, но когда-то она тоже была среди гарильерос…
— Думаете, она? — спросил Виктор, понимая уже, что визит Деборы случайным не был. Время совпадало, и…
— Не знаю, — тихо сказал Кайданов. — Но я… Черт возьми, Виктор, вы даже не можете себе представить, что со мной происходит! Я был… Черт! Моим именем детей пугали! Но вчера я женился и чуть не расплакался на собственной свадьбе, а сегодня не нахожу себе места от беспокойства за женщину, которую не видел 20 лет!
— И что же вас так удивляет, Герман? — усмехнулся Виктор, чувствуя, как холод начинает заливать грудь. — Неужели вы думали, что у палача не может быть семьи, а тот парень, что вбомбил Хиросиму в ад, все последующие годы мучался угрызениями совести? У божьих тварей, Кайданов, всего много, и любые крылья нам по чину, хоть белые, хоть черные. Такое уж мы… нечто.
Фарадей ушел. Сделал пару шагов в сторону лестницы и исчез, вернувшись куда-то туда, на «Ту Сторону», а Виктор остался здесь, на
Попыхивая трубкой, Виктор медленно прошел через площадь, поднялся по ступеням храма и небрежным — почти машинальным — движением отворил тяжелые двери. В соборе за прошедшие годы ничего не изменилось, но Виктор и не ожидал найти здесь следов вандализма или, скажем, разрушения и заброшенности, которые в материальном мире идут по пятам быстротекущего времени. В Чистилище все по-другому: Город вырван из контекста реальности и отдан во власть вечности, даже если населяют его всего лишь бабочки-однодневки да быстро сгорающая в яростном пламени волшбы мошкара.
Дверь открылась так же легко, как тогда, шестнадцать лет назад, когда он пришел сюда в последний раз. И огонь вспыхнул в камине, и чашка чая возникла на низком круглом столике посередине комнаты, и парок над крепко заваренным горячим питьем возник с естественностью и грацией живого существа и потянулся к высокому сводчатому потолку, смешиваясь где-то там, во мгле, с копотью двенадцати вспыхнувших в серебряных шандалах свечей. Но взгляд Виктора был прикован к старому кожаному футляру на полке около узкого стреловидного окна. Несколько мгновений он так и стоял в дверях своего давнего убежища; стоял, попыхивал трубкой и смотрел на маленький изящный гробик, где все эти годы покоилась его старая скрипка. Новая мелодия уже почти созрела, и Виктор боялся нарушить неверным движением или посторонней мыслью чудесный процесс рождения музыки. Наконец прозвучал финальный аккорд, и на лбу Виктора выступила испарина. Чудо свершилось, в мир — пусть это и был иллюзорный мир Города — пришла новая музыка, причем такая, какой он от себя совершенно не ожидал.
Как можно любить того, кого ты даже не видел? Однако его объяснение в любви, запоздавшее на двадцать пять лет, было посланием не к той тоненькой девушке в светлом плаще, что осталась на привокзальной площади Свердловска в давней уже осени 1974 года, и которой материально больше не существовало ни в том мире, ни в этом. Новой мелодией, такой необычайно глубокой и сложной, что дух захватывало от совпадения гармонии земной с гармонией небесной, он молил о прощении ту, чей образ возник в его душе только с чужих слов.
«Такое возможно?» — спросил он себя, подходя к стенной полке и открывая футляр.
