«Финкенштрассе», — повторил он про себя, упорно вспоминая карту города, и удивился — впрочем, и это чувство получилось маловыразительным — когда неожиданно понял, куда его в конце концов занесло. Каким-то чудом, а по-другому и не скажешь, он оказался почти в самом центре Мюнхена и, соответственно, довольно далеко от того места, где была назначена проклятая встреча, обернувшаяся засадой, встречным боем и хаотичным, невразумительным, хотя и успешным, бегством.
Итак, это была Финкенштрассе, и если память не дурила, Кайданов стоял сейчас совсем недалеко от Хофгартена и, следовательно, мог бы теперь воспользоваться метро. Станция Одеонплатц — «Или там два выхода?» — должна была быть где-то совсем рядом, и это было более чем удачно, потому что о такси в его нынешнем состоянии следовало забыть, но и длинный пеший переход мог оказаться ему не по силам. А вот до метро, так, во всяком случае, казалось Герману, он дойти мог. А там и ехать-то было совсем недалеко. Хотя и с пересадкой, но все-таки.
«До Роткрензеплатц… — это он вспомнил сейчас совершенно отчетливо. — А затем…»
Затем, разумеется, снова пешком до Изебургштрассе… И там… Там уже была Викки.
«Викки…»
Ну что ж, ему все-таки удалось сориентироваться, и теперь оставалось понять, хватит ли у него сил на такое путешествие. По ощущениям выходило, что вряд ли. Если честно, у Кайданова не осталось ни капли энергии. И даже о том, сколько времени он еще удержится в сознании, сказать было невозможно. По хорошему, ему следовало бы забраться сейчас в какую-нибудь темную нору и вульгарно отлежаться, а не тащиться неведомо куда и зачем по освещенному, полному чужих глаз городу. Но где было искать в центре Мюнхена эту желанную тараканью щель?
Сознание опять поплыло.
«Викки…» — выходило, что она была единственным, что еще как-то держало его на плаву. Если не для себя — он уже давно и вполне был готов к смерти — и ни для дела, которое являлось скорее привычным модус вивенди,[46] чем чем-то, что было по-настоящему дорого, то хотя бы ради нее, его «силиконовой женщины».
«Викки…» — в ушах стоял гул, перед глазами начал сгущаться липкий туман. Чувствуя, что «уходит», Герман сделал последнюю отчаянную попытку удержаться «наплаву». Превозмогая физическую слабость и начавшее овладевать им безразличие, Кайданов сунул руку в карман, нащупал мятую пачку сигарет и потянул наружу.
«Закурить…» — выуживая трясущимися пальцами сигарету, он вспомнил вдруг о ноже, который носил в ножнах на правой голени. Ножом, плюнув на то, что подумают об этом люди, обтекающие столбом стоящего посередине улицы Кайданова, можно было бы полоснуть себя по руке.
«Боль и кровь…» — что-то шевельнулось в памяти, что-то настолько неприятное, что он почувствовал позыв к рвоте, но поползшая было снизу вверх — из желудка в горло — горькая жгучая жижа неожиданным образом подействовала на него, как нашатырь. Сознание снова прояснилось, и в этот момент за спиной Кайданова раздался громкий, полный холодного бешенства голос:
— Я что, должна тебя с собаками искать?!
Кайданов вздрогнул и непроизвольно обернулся, едва не потеряв при этом равновесие, но в то же время, ощущая, как волна — ну пусть не волна, а легкое дуновение —
— Ты пьян, Вальтер! — сказала она, когда их взгляды встретились. — Ты свинья! Майн гот! Какая же ты свинья!
От звука ее «стервозного» голоса и тепла, тщательно спрятанного под коркой «вечного льда», ему сразу стало лучше. Во всяком случае, пелена пропала с глаз, и Кайданов увидел, какая же она красивая, его «непробиваемая» Фрейя.[47]
— Прости, Зита, — слова, с трудом покинувшие его спекшиеся губы, вышли хриплыми и жалкими, вымученными. А живь, между тем, все шла и шла. От нее к нему. Освежая мозг, поддерживая сердце, обещая жизнь.
— Простить? — Викки шагнула к нему и, «презрительно» усмехнувшись в лицо, взяла под руку. — Там посмотрим, скотина ты эдакая. Там посмотрим. — Она крепко сжала его локоть, незаметно принимая на себя тяжесть утратившего последние силы Кайданова. — А пока пойдем, Вальтер. Перед людьми стыдно! — и решительно, но плавно, развернув «своего бесстыжего Вальтера», повела в ближайший переулок.
