Мысли об этом человеке оказались трудными и несвоевременными, прежде всего потому, что эмоции при воспоминании о Некто и его Музыке начинали зашкаливать. А ведь Лиса и без того «сидела» сейчас на таком мощном «допинге», какой только могла вообразить. По сравнению с ним и какой-нибудь ЛСД — просто лимонад «Буратино». Живь гуляла в крови, разгоняла сердце, одновременно, наполняя его «божественным жаром», кружила голову. В таком состоянии думать о любимом мужчине было равносильно мастурбации. И стыдно и процесс прервать невозможно. Затягивает. Однако Лиса недаром прожила такую длинную жизнь в подполье — но, главное, в нем выжила — «ломать характер» она умела так, как мало кто еще.
«В задницу!» — Лиса углядела на противоположной стороне улицы пивную и решила сделать привал.
Никуда Мариенплатц не денется, да и дел у нее там на самом деле нет. А жареная свинина с кислой капустой и кружка светлого «Спатена», являлись не только лучшим средством от бурчания в пустом животе, но и могли помочь задавить на корню несвоевременные телодвижения души. Когда работают челюсти, «мысли о высоком» куда-то пропадают.
«Особенно, — подытожила она, толкая тяжелую стеклянную дверь и входя в просторный зал заведения. — Особенно, если у тебя „не вовремя“ начинаются месячные. Аксиома, твою мать!»
«Викки…» — мысли текли вяло, неохотно. — «Что здесь не так?»
Но, если честно, «не так» было все, о чем он сейчас мог думать. А думал Кайданов всего о нескольких вещах, если, конечно, то, что он делал, имело право называться мышлением.
«Не в здравом уме, — усмехнулся он мысленно, сам удивляясь тому, что снова может „усмехаться“. — И не в ясной памяти…».
Получилось почти смешно, но смешно, что не странно, не было. «Откат» он и в Африке откат, а то, что Кайданов учинил сегодня в Мюнхене иначе, как самоубийством, и назвать было трудно.
«Попытка суицида».
Ну что ж, где-то так все, возможно, и обстояло.
«Ясен пень», — неожиданно по-русски подумал он и поднял взгляд на Викки. Она была красива, его Викки. Чертовски красива.
«Как целлулоидная кукла».
Такая же равнодушно красивая, даже когда улыбалась.
Их взгляды встретились, но что можно было прочесть в этих пустых серых глазах?
«Никакая… — это было самое правильное определение. — Какая-то такая, никакая».
Силиконовая женщина, как подумал он о ней давеча. Пустое место в плоти мироздания… Однако что-то в этой мысли Германа не устраивало. Что-то здесь было неправильным, но сосредоточиться на этой предполагаемой, улавливаемой интуицией, но не поддающейся осмыслению ошибке, он пока не мог.
«Красивая женщина, — подумал Кайданов для разгона, пытаясь нащупать ногой твердую почву. — Красивая… Что?»
А ничего. Все так и обстояло. Красивая. Женщина. Всяко лучше надувной тетки для секса, ведь так? Так. Однако с чего бы во всем этом теперь ковыряться? Ведь Кайданов четко помнил — несмотря на свой «обморок» — почему ее тогда выбрал, оставив при себе. Именно поэтому. Никаких эмоций и, значит, никаких обязательств, возникающих там, где есть, пусть не любовь, но хотя бы привязанность.
«Мы в ответе за тех, кого приручили… Где-то так».
А Викки… Правильные черты, высокие скулы, серые глаза и… И все. Бестрепетное равнодушие манекена. Но тогда, почему его «резиновая Зина» отказалась остаться в Берлине? Поехала с ним, притом, что и сама не верила, что встреча эта не выйдет боком… Поехала и вытащила.
— Как ты меня нашла? — спросил он вслух, хотя, видит бог, хотел спросить совсем о другом.
«Зачем? — хотел он спросить. — Зачем ты меня вытащила? Какого хера взяла на себя роль провидения?»
Но не спросил. Не сказал. Побоялся? Устыдился?
— Как ты меня нашла? — вот что он у нее спросил вместо этого.
