На их плечах наша конница ворвалась в Дербент, и все мощные укрепления этого города, включая цитадель Нарын-Кала достались нам практически без боя. Пленных было во множестве, но вот Менгу-Тимура среди них не оказалось. Как ни хотелось Тугаю угодить своей госпоже, порадовать Боракчин ему было нечем. Главный соперник ее сына сбежал, и пока даже трудно было сказать куда.
У него была только одна дорога к спасению — на юг, но там сейчас войска ильхана Абага. Рискнет ли он отдать себя в руки своего злейшего врага или будет пробираться в сторону Черного моря к дружественным тюркским султанатам⁈ На этот вопрос у меня нет ответа. Единственно, что я знаю наверняка — Туда-Менгу жив и умрет еще очень и очень нескоро! По той истории, которую я когда-то изучал, у него впереди целых четырнадцать лет, и на что он их потратит, сомневаться не приходится.
Впрочем, это не моя головная боль, пусть Боракчин-хатун переживает и рассылает убийц во все концы доступного ей мира!
Отставив на этом воспоминания, встречаю идущую мне навстречу представительную делегацию.
Боракчин важно шагает первой. Она уже в двух шагах, и, склонив голову, я прижимаю обе ладони к сердцу.
— Рад приветствовать досточтимую Боракчин-хатун на земле Дербента!
Не ответив мне ни единым жестом, та продолжила шествовать с каменным выражением лица, словно бы не замечая никого вокруг. Не обратила она внимания и на замерших в почтительном поклоне Тугая, Барсумбека и других знатных монголов.
Слуга подвел ей оседланного коня, и регентша уверенно взлетела в седло. Ее служанка сделала тоже самое, и вся группа встречающих монголов тронулась вслед за ними.
Проводив их взглядом, я поворачиваю голову обратно и чуть не вздрагиваю, наткнувшись взглядом на круглое лицо ханского советника.
Пробуравив меня своими узкими глазками и не тратя времени на приветствия, тот бросает мне прямо в лицо.
— Госпожа Боракчин-хатун желает видеть тебя сегодня вечером!
Не дожидаясь ответа, он проследовал за своей госпожой, а я, покачав головой: «Ну что за люди? Где ваши манеры?» — уже встречаю подошедших немцев.
Ответный поклон в сторону ганзейцев, дружеское объятие на приветствие Рудегера и Гнездовича. Прохор тут же подхватывает немцев, дабы проводить их к отведенным им покоям. Ефима берет под опеку Калида, а Рудигеру я предлагаю проследовать за мной.
— Ну, давай, адмирал, рассказывай, как ты тут справляешься? — Начинаю я, едва сделав первый шаг.
Карл, не тушуясь, сходу начинает хвастать, смешно коверкая русские слова.
— Ты же видел, консул, три моих красафца на рейд? Три пушка на флагманском «Любимце фетров», по одна на «Решительном» и на «Грозном». Так что ты только покажи враг, порвем лю-бо-го!
Да, я видел корабли на рейде, издали и еще обязательно осмотрю их со всей тщательностью. Ведь их строили по моему рисунку мастера-корабелы из Любека и Ростока. Я привез их из Западного похода и отправил на верфь Оля' в дельте Волги.
Сделать настоящий чертеж того, что я хочу, со всеми шпангоутами, обшивкой и прочим, мне было не под силу. Ну, не умею я чертить и в строительстве судов не шибко разбираюсь. Так, имею общее представление и все! Я ж таки историк, а не корабел.
Впрочем, от чертежа проку все равно было бы немного, ибо немцы понятия о таком не имели. Они все строили на глаз, без всяких бумаг, имея в голове только заказанные размеры. Я же кроме этого дал им еще и рисунок, набросав на нем нечто похожее на бриг девятнадцатого века.
То, что получилось, я видел сегодня издали. Вроде неплохо! Опять же адмирал хвалит, значит, вышло получше тех коггов, на которых он бороздил Балтику.
Продолжаю слушать ломаную речь бывшего ганзейского командора и по ходу перевожу его на другую тему.
— Как у тебя с экипажем, с провизией? Больные есть?
Рудегер тут же перестраивается.
— Больной нет! Экипажь сыт и до-во-лен! — Тут окончательно обессилев и утерев пот, он переходит на немецкий. — Все как ты сказывал, консул! В море, кроме солонины и сухарей, завсегда к столу парням дают компот из сухофруктов. Лимоны опять же, настой это ваш, как его…
Он почесал затылок и, вспомнив, обрадовался.
— Сбитень! Завсегда у нас, ежели есть, где воду вскипятить, конечно!
Одобрительно киваю, но дальше уже не слушаю. Все это, несомненно, важно, но подождет! Сейчас я слишком озабочен предстоящим разговором с Боракчин-хатун и не могу сосредоточиться ни на чем другом.
На улице жара за тридцать, а в комнате даже прохладно. Толстенные стены дома и крохотные стрельчатые окна не пускают нагретый за день воздух вовнутрь. Пол большой комнаты застлан дорогим иранским ковром, в дальних углах на специальных крючках висят две спиртовые лампы, компенсируя нехватку света из окон. В торце комнаты на разбросанных подушках расположилась Боракчин, справа от нее новоявленный советник, а слева, скрестив по-монгольски ноги, сидит Тугай.
Перед ними вытянутый достархан на низеньких гнутых ножках. На нем блюдо с дымящимся пловом, куски нарезанной баранины и засахаренные фрукты. Все это предлагается запивать кумысом, что наводит меня на мысль о неизбежном расстройстве желудка
