Хусейн вывернулся из-под руки Музаффара, провел рукавом по лбу, пошел, ни на кого не глядя...
На привале слуга разложил ему отдельный костер. Никитин послал Хасана к Хусейну: пусть идет к ним. Хасан вернулся с расстроенным лицом:
- Он ответил, что не пойдет. И...
- Договаривай
- Он грозит господину.
- Так... Стало быть, не только жаден, а еще и глуп ходжа Хусейн. Ну, пусть его грозит. А нам отдыхать надо. Дай-ка, Хасан, кошму...
Ночью он проснулся. Возле затухающего "остра сидел Хасан, глядел на угли.
- Ты что не спишь? - позвал Афанасий.
Хасан встрепенулся, улыбнулся в темень, на голос, шепотом ответил:
- Ничего. Так надо. Спи, господин, спокойно.
- Да ничего он не сделает! - сказал Афанасий. - Ложись.
Хасан подошел к Никитину:
- Ходжа, джунарец хочет отомстить погонщику. Он что-то знает про тебя и тоже грозит.
- Что он может знать? - медленно спросил Афанасий. - Нечего ему знать. Да и что он может?
- Ну, Гуру-то придется плохо. Его могут казнить, если Хусейн скажет, что тот нарочно быков спихнул.
- Кто же поверит?
- Не поверят, если ты скажешь, как было.
- Кому?
- Кази, судье...
Никитин ответил не сразу. Горная поляна, окутанная жарким сумраком, перемигивалась тлеющими углями разбросанных костров. Всхрапнул конь. Собака подняла узкую, острую морду, чутко повела ухом. Никитин потрепал пса по шее, сказал:
- Слушай, Хасан... Найди того погонщика. Пусть уйдет. Так будет лучше.
Хасан приоткрыл рот, хотел что-то возразить, но потом быстро закивал:
- Хорошо. Хорошо...
Утром погонщика Гуру среди индусов не оказалось. Хусейн проехал мимо Афанасия, плотно сжав губы. Музаффар насвистывал.
Около полудня ущелье расступилось, горы стали ниже, показались веселые, зеленые лощины.
Начался спуск. Приближался городок с чудным названием Умри. Отсюда до Джунара оставалось шесть суток ходу.
В Умри Хусейн отстал, съехал на дальнее подворье, уведя три повозки.
Хасан волновался, торопил Никитина уходить. Переночевав, даже не повидав толком городка, они тронулись дальше. Оставив за собой пыльную зелень Умри, оказавшись среди деканских холмов, Хасан запел. Пел он по-индийски, весело и задорно. Никитин удивился. Никогда он не думал, что Хасан умеет так петь.
- О чем ты поешь? - спросил он.
Хасан, улыбаясь, развел руками:
- Вот земля. Скоро пойдет дождь. Хороший дождь. Будет рис, будет пшеница, и девушки станут красивее. Но я могу смотреть только на одну. Если ее не будет со мной, то ничего не нужно. Ни дождя, ни риса. Но она будет со мной! Так пускай скорее пойдут дожди!
- Хорошая песня! - сказал Никитин. - Спой-ка еще...
- Вот слушай, ходжа, - лукаво сощурился Хасан, - очень хорошая песня, очень!
Хасан помолчал, потом вскинул голову, щелкнул пальцами и взял высоко и протяжно:
- 0-о-эй!
И сразу оборвал, повел быстрый, колеблющийся, словно ускользающий напев.
Индусы-погонщики оборачивались, ухмылялись. Ноги сами пошли веселее. Почему-то на сердце стало легче. Увидел облака тонкие, почти синие, трава у обочин высока, горы добрые... Пожалел, когда Хасан умолк.
- А эта - о чем была?
- Эта... Вот. У раджи пятьсот слонов, тысячи воинов, он спит на золотой постели, ест на золотых блюдах. А я сплю на земле, варю бобы в горшке, и не то что слонов, даже собаки у меня нет. Ох, бедный я, бедный! Несчастный я человек! Выйду на дорогу, посвищу, мне откликнется попугай. Захочу - пойду направо, захочу - налево. На рыб посмотрю в пруду. Потрогаю коробочки хлопка. Увижу девушку - полюбуюсь ею. Ох, бедный, бедный раджа! Никогда ты, при всей власти своей, не испытаешь того, что я - вольный человек.
- Добрая песня! - похвалил Никитин. - Как говоришь-то: захочу - пойду направо, захочу - налево?
Хасан спел еще раз, Афанасий стал подсвистывать, несколько фраз запомнил, повторил.
О Хусейне забыл. А потом началась обычная дорожная тряска, дальний путь утомил, все помыслы были об одном - скорее бы добраться до Джунара.
Здесь, за Гхатами, в деканских холмах, попадалось много мусульманских деревень. Жили в них не лучше, чем в индусских, но тут можно было достать мяса, а Никитин давно уж тосковал по убоинке: индусы-то мяса не ели. Сначала думал - по бедности, но оказалось - такой у них закон.
В одной деревушке узнали: недавно проскакал в Джунар сам повелитель города Асат-хан. Ехал от войск. Мусульманам не удалось побить какого-то Санкара-раджу, осаду они сняли.
А на пятые сутки небо стали затягивать тучи. Загромыхал гром. Началась страшная индийская гроза. Молнии ослепляли. В мерцающем свете грозовых разрядов, под потоками дождя караван кое-как добрался до безвестной деревушки. Громыхало всю ночь.
Никитин боялся, что дожди затянутся. Но утром тучи пронесло, выглянуло солнце.
В деревушке выводили быков. Полуголые мужики ладили тяжелые сохи, готовились пахать.
Пользуясь доброй погодой, караван шел быстро. Привалов не делали.
И когда небо снова затянулось, это уже не испугало: на дальних холмах виднелись строения, а на крутой скале четко вырисовывались стены Джунара. Ветер срывал чалмы, развевал халаты и конские гривы. Пригнувшись к шее жеребца, Никитин напевал: "Захочу - пойду направо, захочу - налево..."
