Рангу не стал подкидывать в костер приготовленные было сучья. Огонь медленно умирал. Никитин лежал на кошме, следил за умирающим пламенем, и ему было тяжко и тоскливо. Спал он плохо. Но утром ночные сомнения показались ему слабостью. Он пришел сюда за алмазами, и он добудет их, как бы их тут ни приносили. Будут у него алмазы!.. И он остался у копей.
Они прожили здесь до октября. Рабы приходили не часто. Алмазы у большинства были очень мелкие, нечистые. Лишь к октябрю Рангу и Никитин набрали такое количество камней, которое позволяло закончить торг без убытка, окупить дорожные расходы.
И Никитин стал настойчиво звать Рангу в Бидар.
В начале октября они разобрали шатер и двинулись в обратную дорогу.
— Эй, кто такие?
Выехавший из-за холма конный отряд загораживал путь. Всадники неторопливо приближались: застигнутой врасплох повозке некуда свернуть и уже не скрыться.
— Мусульманские воины! — со страхом прошептал Рангу.
Никитину стало не по себе. Без всяких приключений проделали они уже большую часть пути до Бидара. Обидно, если сейчас что-нибудь случится. С Рангу было уговорено: всякой страже твердить, что ездили в Ориссу, к тамошним князькам, покупать камни. До сих пор сходило. Ну, а как эти воины не поверят, начнут расспросы, да и поймают на чем-нибудь?
Придерживая волов, Никитин думал и о том, что уже не первый мусульманский отряд встречался им. Похоже, Индия зашевелилась, как развороченный муравейник. Воины куда-то скачут, спешат. Не война ли какая началась?
Меж тем отряд приблизился, и Никитин свел брови. Что-то очень знакомое было в передовом, богато одетом воине. Даже конь его — белый, статный напоминал о чем-то…
— Мустафа! — воскликнул Афанасий. — Побей меня бог, Мустафа!
Воин тоже узнал Никитина. На мгновение бронзовое лицо гератца выразило замешательство, но он тотчас справился с собой и снисходительно заулыбался.
— Оставьте купцов! Это друзья! — приказал Мустафа воинам, окружившим повозку. Отряд беспрекословно повиновался ему. Никитин с удивлением глядел на гератца, доставляя Мустафе несказанное удовольствие.
— Тебя и не узнать! — проговорил Афанасий.
— Хм… А коня своего узнаешь? — осклабился Мустафа, натягивая повод горячего жеребца.
— Мой жеребец у тебя?! Его же хан Омар купил!
— Вот он! Его назвали Гяуром, в твою честь. А хан Омар был хан — стал барабан!
Довольный своей шуткой, Мустафа громко захохотал, озираясь на воинов. Те усмехались.
— Ничего не пойму… — признался Никитин. — Загадками говоришь.
— Да ведь ты давно не был в Бидаре! — прищурился гератец. — Все ездишь? А новостей много… Кстати, кто это с тобой?
Мустафа подозрительно разглядывал Рангу, и Никитин почему-то насторожился.
— Погонщик мой, — осторожно ответил он. — А что?
— А не знал ты такого — Рангу, камнереза?
Глаза Мустафы сверлили теперь обоих.
— Как не знать, — сказал Никитин, предчувствуя недоброе. — С ним из Бидара шел.
— Куда?
— Да вместе восемь дней ходили, потом разошлись. Он, похоже, в Шри-Парвати собирался. Но зачем он тебе?
— Он враг султана. Плохих ты друзей выбираешь себе, Юсуф.
— Неужто враг? Да чем?
— Э! Рассказывать долго! Он замешан вместе с дедом в заговоре хана Омара. С деда уже спустили шкуру. Один Рангу скрылся. Но и его поймают.
— Не может быть! — выговорил Никитин.
— Я сам помог раскрыть этот заговор! — надменно произнес Мустафа. Кстати, ты знал и купца Бхавло. Этого тоже казнили. Благодари хазиначи Мухаммеда — он заступился за тебя, сказал великому визирю, что ты знаком с этими индусами по неведению. Ты можешь вернуться в Бидар спокойно.
Ошеломленный страшными известиями, Афанасий не знал, что ответить.
Небрежно кивнув ему, гератец тронул коня.
— Счастливого пути! — бросил он.
Афанасий растерянно приложил руку к груди. Отряд удалялся.
— Рангу! — произнес Никитин. — Это правда — с заговором?
Рангу невидящими, залитыми слезами глазами смотрел на дальние холмы. Говорить он не мог. Лишь отрицательно потряс головой.
В одном дне пути от Бидара они расстались. Рангу должен был дождаться Афанасия в деревушке, Никитин же собирался узнать, что сталось с семьей Карны, расспросить у хазиначи Мухаммеда, правду ли сказал Мустафа, и если Карна жив — похлопотать за него.
Взволнованный, со стесненным сердцем, въехал Афанасий в ворота города. Неясная тревога за собственную судьбу не покидала его на знакомых улицах. Тревожила участь друзей.
В городе, казалось, все было по-прежнему. Орали на узких улочках верблюды. Сгибались под тяжелыми ношами тощие носильщики. Приоткрыв чадру, юная мусульманская красавица игриво улыбалась встретившемуся дружку. В тени забора сидели на корточках любители перепелиных боев, подбадривали яростными возгласами дерущихся пичуг. Брел, обливаясь потом, продавец халвы. Тараторили у порога две индуски с синими значками замужних женщин на лбу. А в светло-синем небе молочно-белые, легкие, как облака, и, как облака, равнодушные, парили силуэты дворцов.
Но все было не такое, как прежде.
