Тут все и началось. Бродя по базару, разглядывая алые, зеленые, оранжевые шелка и камни, чеканную посуду, оружие, выложенные серебром по черному камню безделушки, украшения, вдруг почуял, как ослабел кожаный пояс с деньгами. Еле успел ухватиться за него. Сзади дернули. Он живо оборотился. Какой-то ворюга нырнул под тележку с баклажанами. Сбоку Афанасия толкнули. Глянул вбок, толкнули в спину. Сдернул пояс, наддал плечом, швырнул окружавших в стороны, выскочил на свободу.
— Ах, тати проклятые!
Свернул пояс, спрятал за пазуху, стал выбираться из толпы, привязалась старая ведьма, седая, с ехидным, подмигивающим глазом, бормоча, стала звать к дочке:
— Такой цветок достоин султана! — Дергала за рукав, не отставала. Хорош, наверное, был цветок у этой кочерыжки обглоданной!
Отвязался от сводницы, разыскал лавчонку с украшениями, спросил камни. Сивобородый, гнилозубый басурманин с великими предосторожностями повел в темноватую клеть, из кованого сундука достал деревянный ларец:
— Алмазы! Самые крупные!
Думал, что на дурака напал! Стекляшки всучить хотел!
Обозлился на гнилозубого, ушел.
А сегодня вон какое происшествие. Отравительницу изловили!
Хасан рассказал: старая жена господаря приревновала его к молодой, хотела приворотным зельем мужа опоить, нашла чародейку, дала ей золота, получила пузырек со снадобьем. Но то ли чародейка обмишулилась, то ли ревнивица мужу сверх меры в питье тайной жидкости плесканула, но муж в одночасье околел.
Ну Бидар! Ну город! Ну и женки в нем!
В это время откуда-то вывернулся попутчик, необязательный человек Ахмат.
— Салам!
— Салам! Продал коня, ходжа?
— Продашь у вас! Жулье цены сбивает!
— А на базар Аладдинов едешь?
— Куда это?
— Двенадцать ковов[68] от Бидара. В память шейха Аладдина каждый год большой праздник и торг там. Коней тысячи пригоняют. Пойдешь?
— Не знаю…
Исчез Ахмат, растворился в городе, блеснув зубами и синеватыми белками выпуклых глаз.
Улочка перед подворьем узкая. В конце ее видна площадь Гаванки-Чаук перекресток Гавана. Над площадью купаются в солнце золотые купола, островерхие башни почти достроенной медресе. Медресе строит в подарок городу все тот же Махмуд Гаван. Уже и книги для нее собрал — три тысячи рукописей редких.
Над площадью строительная пыль, оттуда слышен рев верблюдов. Недавно они прошествовали мимо, груженные тяжелыми мраморными плитами.
Прошла, семеня, укутанная чадрой женщина. Повернула голову, оглядела.
Толкает тележку с барахлом индус без чалмы. Тележка тяжелая. Индус потный, заморенный.
Возникли на углу три толстые фигуры. Машут руками, галдят. Донесло обрывки фраз:
-.. и за десять локтей…
— …чесуча — дорого!.. никакой не шелк…
Торгуют, видно.
Чужд город, непонятен, пугает бесстыжестью лиходеев, и даже прохлада, веющая из садов, не успокаивает.
— Хасан! А что, если поехать к Аладдину? Продам я там перец и гвоздику?
— Продашь, ходжа.
— А увидим что-нибудь?
— О! Туда купцы со всей Индии приходят. Многое увидишь.
— Скоро праздник начнется?
— Послезавтра.
— Выходит, на покров святой богородицы. Ну, что ты смотришь? Богородица — мать Христа, дева Мария. Должен знать
— Я знаю. В коране сказано о Христе.
— Сказано!.. Он один пророк и был. Это вы зачем-то Магомета приплели.
— Если был один пророк, ходжа, почему было не появиться второму?
— Все вы это говорите… Ну, будет. Собирайся, поедем к Аладдину вашему.
— Хазиначи не ждем?
— Когда он приедет? А конь мне уже в сто рублёв стал. Рубль — русский динар. Ясно? Пора продавать.
— Сегодня едем?
— А что, у тебя поклажи много? Не знаешь, куда уложить?
— Нет… но уже за полдень!
— В деревне блохи злее?
Хасан рассмеялся:
— Ты скорый человек, ходжа! Твоя воля — закон мне. Едем.
Пока Хасан выводил жеребца, Никитин вытащил тючки с пряностями, остановился, поджидая раба.
Его воля — закон. Грех великий с Хасаном! Сказал ему: "Свободен ты!" так Хасан растерялся, не понял сначала, потом стал просить: "Не надо!"
А если разобраться, то верно: куда вольному Хасану податься? В войско? В слуги? В войске — жизнью рискуй, слуг никому не надо за плату: вон на рынке всегда рабы есть. Так куда? Ни родни у Хасана, ни угла своего. Всю жизнь обречен чьей-то тенью ходить. Жалко человека.
Так и остается Хасан по сей день при Никитине. И хоть видит Афанасий старается его раб есть поменьше, и хоть мучает Афанасия эта своеобразная забота о его кармане, но деньги-то текут, текут…
— Давай, давай коня!.. Тпррр, черт. Ишь, гладкий, не нравится кладь везти?. Ништо, потер-р-рпишь, скотина безрогая… Не тычь мордой-то, не тычь… Балованный. Вот продам, так под ханскими задами еще тяжелей будет. Н-да, брат. И никуда не денешься. Да. Ханы уж на что сядут — сами не слезут. Вот и привыкай… Ну, Хасан, с богом!
Никитин снова шагал по индийской земле, неутомимый и настойчивый, внимательный и настороженный.
Начинался сентябрь. Еще перепадают в эту пору дожди, еще душно, но уже приближается благословенная холодная пора, близок декабрь с его ясным небом и легким ветром, дающим отдых после трудных месяцев жары и дождя.
