Твой ангел-хранитель полностью

«Кто аз есмь? Червь аз есмь» [6]

Вот, для примерной иллюстрации, смысл молитвы: «Избави мя от гордыни». Вариации будут разные, но проигрываемая тема останется та же: «Меня обижают – а я не успеваю благодарить!»

Примеряя подобный образ жизни, образец поведения, как приглянувшуюся обнову, на себя нынешнюю, сразу же чувствуешь: и тесно, и узко, да и фасончик явно устарел. Но что-то в этой «обнове», вновь повешенной на теоретические плечики, так настойчиво притягивает и зазывает, что поневоле уже начинаешь прикидывать: а собственно… если вот тут сбросить гонористый жирок, да там поубавить своенравные отложения, может и… А?

Впрочем, в борьбе с гордыней начинать нужно с малого, не хватаясь скоропалительно в бравой самоуверенности за непосильные подвиги. Ведь даже скромный, сантиметровый шажок вперед тут дается не без насилия над собой.

Человек избыточно гордый – точно ежик, умудрившийся обрасти иголками изнутри. Любое неосторожное прикосновение: словом, взглядом, жестом – и они дружно впиваются в горемыку, оставляя после себя долго не заживающие рубцы.

Такому человеку тяжело: чувствовать равнодушие к собственной персоне, не говоря уже о пренебрежении и насмешке; воспринимать даже заслуженный упрек и укор; не настаивать на своем и не видеть в собственном мнении окончательную, абсолютную и непреложную истину, которую другой обязан тут же самозабвенно принять, как единственно верную, без раздумий и колебаний. Критика, даже справедливая, даже незначительная, особенно высказанная неделикатно, в присутствии посторонних – очень болезненна и просыпается на душу, как соль на огромную раневую поверхность. Собственная же вина перед кем-либо не жжет, не болит, не мучит раскаянием. И если даже раскаяние и прорастает хилыми, нежизнеспособными побегами, они тут же заглушаются рьяным и нахрапистым бурьяном самооправданий: «Сам виноват! Нечего лезть на рожон!» И т. д., в том же беспросветном духе.

Иному гордому сложно сказать «прости» кому-либо, даже если вина его огромна, обширна и не имеет в оправдание ни малейших смягчающих обстоятельств.

Так, возможно, было и с Иудой, хотя Господь в своей милости принял бы и его искреннее смирение – в уплату чудовищного долга, раскайся и решись он смириться.

Вместо того чтобы попросить у Христа прощения, он сунул голову в петлю. И посмотрите, благоутробие Божие согнуло смоковницу, на которой он повесился, но Иуда (не желая остаться в живых), поджал под себя ноги, чтобы они не касались земли. И все это ради того, чтобы не сказать одно-единственное «прости»… (Старец Паисий Святогорец).