Твой ангел-хранитель полностью

Запираясь в хоромах собственной гордыни и значимости, поглядывая свысока на окружающий и, скажем, более отстающий от нас мир, гладя по шерстке собственную духовную сытость и самоуспокоенность, мы до остатка расплескиваем все то живое, что еще плещется на донышке наших обмелевших душ.

Простите меня, я ни в коей мере не берусь никого учить, я сама во многом такая-разэтакая… Просто иногда, копнув себя поретивее и поглубже, обнаруживаешь вдруг в себе залежи общечеловеческие: общечеловеческую боль, немощь, греховность, всё то, что присуще в той или иной мере всем нам – разнородным и разноликим клеточкам единого Божиего организма. Страшно, что время уходит, и сколько его еще осталось – неизвестно… Грядут страшные времена. И если не нам, то детям нашим, не детям, так внукам – придется пожинать беспечно посеянное нами. Находясь в духовной спячке, самоуспокоенные, окружившие себя роскошью и комфортом, привыкшие нежить тело и удовлетворять малейший свой каприз, мы (или дети, или внуки наши!) окажемся перед лицом внезапной опасности совершенно беззащитными. Всю нашу самоуспокоенность и самоуверенность сдует ветром недобрых перемен в единый миг. Нам нечего будет противопоставить злой и темной силе, ибо не будем мы сжимать своею рукой руку Божию, ибо не сможем почувствовать ни Его защиты, ни Его помощи, не привыкшие искать и ощущать ее уже сейчас.

Следом за Богом, к которому относимся потребительски («Господи, да-а-й!») или не относимся вовсе («Все эти библейские сказочки!»), мы – человек, который «звучит гордо», – по мере возрастания своей успешности и процветания в миру, сближаемся на формальной основе с такими же сытыми и успокоенными, как мы сами, и отстраняем, отчуждаем от себя других – лохов, неудачников, слабаков, всех нижестоящих в этой тупой мирской иерархии. И чем более растет и ширится наше «дай» миру и подобострастно ответное «бери» нам, тем больше рассматриваем мы всех и вся с точки зрения нашей драгоценной выгоды, тем больше видим в живых, окружающих нас людях всего лишь механические средства, либо могущие оказаться полезными, либо же совершенно ненужные, бросовые для Его Возвеличества Нас, в нашем царственном восхождении к великим мира сего.

Если же, наоборот, мы – те самые лохи и слабаки, кучи комплексов застят наши горизонты, и уже наши личные уныние и угрюмость, зацикленность на собственных поражениях и неудачах (равно как сытость и самоудовлетворенность великих мира сего) отделяют нас от других – дальних ли, ближних – мощной китайской стеной.

Так или иначе, мы – люди, ближние, сестры, братья, любимые создания Божии – становимся друг другу абсолютно чужими и посторонними. Мы чувствуем по отношению к другому досаду, раздражение, гнев, неимоверную злобу и т. д. по нарастающей… Или же холодное, мертвящее безразличие. Мы вызываем в другом сходные чувства по отношению к себе, и даже не пытаемся понять, что зачастую нам уже не важен повод, ибо живущая в нас причина – назревший фурункул гордыни – тут же изливает гной ненависти на всех и вся, прикоснувшихся неосторожным движением взгляда ли, слова, поступка к нашему воспаленному и донельзя уязвимому самолюбию.

Наша гордыня отдаляет нас и от Бога, и от ближнего – и в этом, пожалуй, самые страшные ее последствия.

Преподобный Варсонофий Оптинский рассказывал, как святому отшельнику Авве Питириму ангел возвестил однажды об одной послушнице, некой юродивой Исидоре, живущей в Тавеннисиотском монастыре, на берегу реки Нил в Верхней Фиваиде, и являющей собою великий образчик крайнего смирения. Заинтересовавшись, подвижник прибыл в названный монастырь и попросил показать ему всех сестер, живущих в обители. Наконец привели и последнюю из них – в жалком рубище, со сбитыми волосами и грязным платком на голове.

– Где ты была, мать? – спросил святой.

– У выгребной ямы лежала.

– Что же ты, мать, лучшего места не нашла?

– Да лучшего места я и не стою.

По ее уходу тронутый подвижник сообщил сестрам, что их монастырь в лице этой блаженной имеет неоценимое сокровище, ибо ничто так Бога не радует и не веселит в человеке, как искреннее признание этим человеком собственной никчемности и убожества. Ибо …всяк возносяйся смирится, и смиряяйся вознесется. (Як. 14:11).

Сестры наперебой стали каяться в своем немилосердном отношении к блаженной сестре. Ее всегда били, поносили, презирали, не считая за человека, даже выливали на нее помои.

Желая изгладить вину, они попытались попросить прощения у несчастной, но та, узнав об их намерении, тайно покинула монастырь, избегая славы, которая погубила бы ее.