А я… я ору ему, что это ошибка и моей матери там быть не может. Там холодно и там нет живых… Она в палате. Почему они не отвели меня в палату? Что я делаю здесь в этом жутком месте, от которого кровь стынет в жилах. Мне что-то говорит патологоанатом, отдает бумаги, ведет на опознание. И та холодная женщина очень мало напоминает мою маму, я узнаю ее, скорее, по волосам, по родинке на руке. Киваю и снова киваю, и бумаги в руках дрожат так, что вот-вот выпадут. Я не верю, что ее больше нет. Ведь была надежда, и ей стало лучше, врачи давали неплохие прогнозы…
– Егор Александрович, так иногда бывает, пациенту становится лучше перед тем, как он умирает. Это называется ложным улучшением. Мне очень жаль. У вас есть ко мне вопросы? Любые? Я с радостью вам на них отвечу. Могу позвать дежурную медсестру, она так же все расскажет.
– Ей было больно?
Почему-то меня ужасно сводило с ума, что она могла испытывать боль, а меня не было рядом.
– Скорее всего, нет. Мы вливали ей обезболивающее на всякий случай. На внешние раздражители она не реагировала. И ушла очень тихо, во сне. Поэтому я думаю, что она совсем ничего не чувствовала в этот момент.
– Хорошо. Спасибо.
Я собрался выйти, мне срочно нужно было покинуть это место, выскочить оттуда на воздух, я задыхался и не понимал, как дергаю свой галстук ледяными пальцами. Не могу здесь находиться. Жуткий запах, словно смерть в самом воздухе летает, и ощущение безысходности. Вот здесь уже ничего исправить нельзя.
– Эльвира Владимировна отдаст вам вещи вашей мамы.
– Да. Хорошо.
Я его плохо слышал, смутно, как в тумане и сквозь бетонные стены. Поднялся наверх, забрал пластиковый пакет с каким-то ужасающим ощущением, что вот и все, что от нее осталось. Был человек, жил, дышал. Поступил в больницу со своими личными вещами… и уже не покинул ее. Только пластиковый пакет. Я вышел на улицу. Нет, слез не было. Точнее, они были где-то глубоко внутри. Они лились сплошным потоком, топили меня, корёжили мне душу. Мне казалось, что я так ничего и не сказал ей… что даже в нашу последнюю встречу я говорил о чем угодно, только не о любви к ней. Я ее упрекал. Я ее винил. Больше мне было нечего ей сказать. А теперь уже слишком поздно.
И ужасно острое болезненное понимание, что я безумно сильно любил свою мать. Несмотря ни на что. Несмотря на ее тяжелый характер, я обожал ее. Только расставание с Аней ей так и не простил. Понимал, что права она, а простить так и не смог.
Подошел к машине, достал сигарету, сунул ее в рот, прикурил и сильно затянулся. Так сильно, что легкие расперло от дыма. Закашлялся. Дрожащими пальцами открыл пакет, который отдала мне медсестра, и горько усмехнулся – мама, в своем репертуаре, даже в больницу взяла косметичку. Она всегда любила быть ухоженной и красивой. Отец смотрел на нее с блеском в глазах до самой смерти. И я ни разу не слышал, чтоб у него были интрижки на стороне. Мама была особенной женщиной с железным характером, но он ее очень любил. Я положил на ладонь ее сережки и кольцо обручальное. Стиснул сильно так, что золото впилось в кожу. Вот и все… остаются только вещи. Трогать и вспоминать. Вспоминать их на ней. Косметичку к лицу подносить, чтоб запах почувствовать. А потом и его не станет.
Внимание привлек ее сотовый. Достал его из пакета и сунул в карман штанов. Положил сережки и кольцо в портмоне, а косметичку аккуратно спрятал в бардачок.
Домой ехать не хотелось… Да и зачем? Видеть опостылевшую до волчьего воя Лену? Или смотреть на дом, в котором больше нет родных лиц? Это здание мне больше и домом не кажется. Просто строение, душа которого заключалась в населявших его людях. А их там больше не осталось. Мне до дикой боли захотелось к Ане. Улечься где-то там у ее ног и валяться там побитой, раненой псиной, только чтоб сейчас не прогоняла, просто рядом побыла. Мне рядом с ней легче станет. Я точно знал. И в то же время был уверен, что прогонит она меня… не до моих проблем ей ни сейчас, ни вообще. Это я сдыхал без нее все эти годы, а она… она как всегда гордая и независимая. Она и без меня жить научилась. Да и на хер я ей н нужен с болью своей.
За руль сел, а в голове пульсирует, что она мне про брата сказала… Какого черта? Почему я ничего об этом не знал. Мои ведь должны были нарыть. Или плохо рыли, или концы в воду хорошо спрятал кто-то. Вспомнил тот день, когда мне фото этого придурка из деревни привезли. Фото, где он весь поломанный в траве лежит, от боли корчится. Мне тогда этого достаточно было. Если б сам поехал, убил бы его. Только пачкаться о такое убожество не хотелось. Ничего, я еще с Артема спрошу, какого хрена никто не выяснил – кто такой этот придурок, прежде чем кости ему ломать. Если б тогда узнал, как поступил бы я? Выгнал бы ее… или все же выслушать смог бы. И если это не тот из деревни, то кто тогда? С кем она мне изменила? Чья дочь Маша?! Почему Аня утверждает, что она моя даже сейчас… почему, черт возьми. Она ведь понимает, что я могу сделать и четвертый тест, и что тогда?
