Она, казалось, глубоко задумалась над моими словами. Откуда-то из недр комнаты доносился запах горящего сахарного тростника. Наен вытянула голову в сторону двери.
– Сперва этот запах мне не нравился. А сейчас кажется приятным. Успокаивает.
Голос Наен звучал сухо и безжизненно.
Когда Чансок впервые увидел Ли Донпхаля в Калопапа, он подумал, что тот, должно быть, японец или китаец. Мужчина тепло поприветствовал Чансока и подошел к нему, но как только Чансок увидел один его глаз, сильно поврежденный, он, сам того не желая, отвернулся. «И как мне с ним поздороваться?» Чансок замешкался. Английский здесь – тоже общеупотребительный язык? Он горько улыбнулся: какой язык нужен в Калопапа, где живут одни лишь прокаженные, похожие на диких зверей? Чансок понял, что любые его мысли бесплодны.
Он сел в тени дерева, затем встал. Донпхаль подошел ближе и помахал рукой, сказав «привет» на ломаном английском. Чансок почувствовал, как слабость прокатилась по его телу, дойдя до самых кончиков пальцев, и постарался не смотреть в сторону мужчины.
– Я кореец.
Чансок тут же пожалел о сказанном. Бесполезное замечание, да еще и по-английски. Что с того, что он кореец? А что, если японец? Что изменится, если он окажется китайцем? Разве это принципиально, каких они национальностей и на каких языках говорят? Все они в одной лодке: узники, приговоренные к смерти на этом острове. Чансок мрачно улыбнулся и уже собирался отвернуться, но тут Донпхаль закричал от радости:
– Вы из Чосона?
Чансок ушам не поверил. Слова были немного невнятными, но явно корейскими. Чансок удивленно обернулся. Донпхаль, у которого остался только один глаз, выглядел по-настоящему счастливым. Он дрожал так, будто вот-вот лишится чувств. Попытался схватить Чансока за руку, но остановился. Рука Чансока со всеми пятью пальцами воспринималась здесь как знак того, что у человека еще есть надежда.
– Не может быть, чтобы мне настолько повезло! Хотя нет, что же хорошего в том, что мы встретились в таком месте… Я тоже кореец.
Голос мужчины подрагивал, будто он вот-вот готов был расплакаться. Он все продолжал твердить, что не может поверить в то, что встретил здесь соотечественника.
Он рассказал, что приехал в Калопапа, когда ему было 20 лет, но давно уже позабыл, сколько ему сейчас. Он также сказал, что ни разу не покидал остров за все эти годы. Из этого следовало, что Донпхаль очутился на Молокаи еще до первой волны эмиграции корейцев на Гавайи.
– Я не знаю, как попал на Пхова. Когда я был молод, я побывал во множестве разных мест с отцом, торговцем. Однажды мы сели на паром и прибыли на Пхова. Где я был до того, как прибыл на этот остров? Никак не припомню. Моя семья села на паром вместе с китайцами.
Чем больше он говорил, тем лучше звучал его корейский. Донпхаль был настолько поражен этим, что начал трещать без умолку. Когда он не мог подобрать нужных слов и его речь запиналась, он расстраивался. Он вспоминал, что, когда он впервые прибыл в Калопапа на Молокаи, эта земля считалась краем смерти. И он перепугался, поскольку решил, что здесь нет ни людей, ни жилища.
Паром, высадивший Донпхаля на Молокаи, стремительно удалялся, точно беглец. Юноша следил за судном, пока оно не исчезло, а затем побрел вдоль берега. Пройдя немного, он наткнулся на несколько домов, которые были настолько ветхими, что иначе как хижинами назвать их было трудно. Тем не менее у них хотя бы не отсутствовали крыши и имелись даже двери. Стены и кровли в этих хижинах были сделаны из высушенных пальмовых листьев. Здесь явно кто-то мог жить.
В этот момент к нему подошел старик. Он представился как Мацуо из Японии. Мацуо дал Донпхалю деревянную кирку и два камня, отполированных до гладкости от частого использования. В те времена металлические или острые предметы на острове были запрещены во избежание чрезвычайных ситуаций. Донпхаль огляделся. Здесь были люди без глаз, люди с лицами, закрытыми тканью, люди без пальцев и люди с омертвевшей кожей, свисающей с рук и ног. Лишь несколько человек выглядели нормально. Донпхаль был самым здоровым среди них.
Если идти вдоль по равнине Калопапа, в итоге очутишься в долине Вайколу. Вершину горы скрывали облака, поэтому оценить ее высоту было трудно. Долина была глубокая, с крутым спуском. Шум водопадов, заполнявший все вокруг, был настолько громким, что казалось, будто гора рушится, а окрестности затапливала водяная взвесь. День и ночь шум водопада сотрясал долину.
Жители Калопапы приходили сюда мыться. Считалось, что вода, текущая из священного истока, может излечить проказу, приставшую как проклятие. Донпхаль не заходил в воду, если с ним был кто-либо еще. Одна только мысль о том, чтобы купаться с людьми с более тяжелыми стадиями болезни, его ужасала. Он выбирал время, когда вокруг не оказывалось людей, проводил по поверхности воды широкими листьями, чтобы очистить ее, и окунался. Холодная вода жалила словно иглы. Было такое ощущение, будто она прокалывала его кожу. Донпхаль зажмуривался. Ради исцеления он был готов прыгнуть хоть в огонь.
