Гудит и гудит пред нами, разрывает в клочья туманы средь предрассветных просторов, рассекает надвое звездные тауны и сити [Тоун (англ.) - город, поселок; сити - большой город, административный, экономический центр.], влетает в грохочущие тоннели и стрелой вылетает из них... На выезде из города возникло целое сплетение дорог, они здесь завязались гигантским узлом,- сплошной какой-то иероглиф из железа и бетона! Изгибы, скрещения, повороты, развороты, - казалось, как мы только выберемся отсюда. Где-то внизу под нами - наперерез - громыхает железная дорога, над нами во тьме тоже железное грохотанье, там по мосту, среди плетения металлических конструкций, беспрерывно пролетают силуэты машин, проскакивают на бешеных скоростях, из ночи - в ночь, из тумана - в туман... Эстакады, виадуки, причудливая геометрия дорожных сооружений. Дуги дорог выгибаются во все стороны, делятся и сливаются, свернувшись, подобно рептилиям, проходя друг сквозь друга, и снова пружинно выпрямляются, ища простора, невесть где возникая, невесть куда уводя... Светятся рекламные щиты, летят навстречу загадочные цифры, знаки предостережений, вязь каких-то дорожных вензелей, понятных только для посвященных.
Лида из своего угла то и дело оглядывается:
- Они едут за нами.
- Кто - они?
- Они... Эти.
Заболотный, посмотрев в зеркальце, где видно, что происходит на трассе за нами, бросает успокаивающе:
- Тебе показалось.
Дорога бурлит, пульсирует, всему, что рядом с нею, она передает свое исступление. Можно представить, как далеко разносится гул трассы в окрестных просторах, где все живое пребывает круглосуточно во власти этого глухого, пульсирующего сотрясения... Ни днем ни ночью не зная покоя, дорога все гонит и гонит себя куда-то.
- Нет, дорога - это все-таки жизнь,- чуть погодя размышляет Заболотный, уже без прежнего пафоса.- Согласись, есть в ней своя магия. Вспомни, какое настроение овладевало нами, мальчишками, когда сразу за селом нам открывался степной шлях на Выгуровщину и куда-то дальше, дальше... Мы уже и тогда ощущали, что дорога таит в себе некую тайну и величие.
- Лежит Уля, растянулась, если встанет - до неба достанет,- вспомнилась мне одна из наших детских загадок, и я обращаюсь с нею к Лиде: - Что это будет?
- Вот эта ваша Уля? - и девчонка без всяких усилий отгадывает: Конечно же, дорога... в специфическом представлении.
- Ничего себе Уля,- улыбается в даль трассы Заболотный.- Конца-края ей нет... Она связывает, она и разлучает. Изредка ответит, а чаще сама спрашивает о чем-то...
И что интересно: для всех существует она - как небо или как воздух... Пожалуйста: мчат здесь мистеры добрые и недобрые, белые, черные, старые, молодые. Правдивые, лживые. Современные донкихоты и, возможно, современные гамлеты, собаковичи. Рядом в потоке летят утонченная Душа и рыло свиное, звезда экрана и гангстер, гений и убогое ничтожество... Для всех она, друзья, эта стремительная трасса, для всех! И это надо учитывать...
II
Так выпадает, что и нас с Заболотным все сводят дороги.
Сейчас эта вот трасса подхватила и несет обоих, а года три назад, по воле случая, встретились мы с ним в Японии, где Заболотиый работал в то время, вместе провели несколько дней, и даже в родные края привелось возвращаться вместе,- Заболотныо, как они тогда предполагали, летели домой уже насовсем. Билеты нам были заказаны на один из рейсов новооткрытой линии Токио - Москва - Париж, вылетали мы ранней весной, в пору цветения сакуры, и как памятно тогда нам летелось!
Вот мы ждем отлета в порту Хапеда, супруги Заболотпые видимо взволнованы, заметно, что в душе оба они с чем-то прощаются, да и впрямь ведь оставляют за собою еще одну, и такую немаловажную полосу жизни. Их провожает много друзей, то и дело они - то Заболотная, то муж ее переговариваются с кем-нибудь из провожающих.
Заболотный шутит по поводу своей трости, на которую он еще опирается после дорожного происшествия, Заболотная поглядывает на мужа сторожко, считая, наверно, что ему, не совсем поправившемуся, вот-вот может понадобиться ее помощь. Со стороны просто трогательно смотреть, как они, улучив минутку, пользуются ею, чтобы и здесь, среди кутерьмы международного аэропорта, отстранившись от сигналов табло, реклам и сатанинского аэродромного грохота, остаться с глазу на глаз, когда близкие люди могут хоть ненадолго позволить себе такое состояние взаимной эмоциональной невесомости, столь редкостное в эпоху стрессов и смогов состояние, когда глаза тают в глазах, улыбка исчезает в улыбке, и нет уже разделения душ, есть только звездные эти минуты, напоенные музыкой, слышимой лишь для них двоих... Даже людям посторонним приятно было смотреть на такую, как будто сентиментальную, но как-то симпатично сентиментальную пару, на искреннее и открытое человеческое чувство, которое притягивало своей внутренней гармоничностью. Как деликатно могло это чувство поправить у него галстук, или, непроизвольно прорываясь нежностью, сдунуть невидимую пушинку у нее с плеча, или вместо улыбнуться, завидев в толпе нечто такое, что им обоим показалось комичным.
