Вскоре после войны, когда возник тут полевой стан, Мина первым выразил недовольство питьевой водой, которую привозили трактористам в бочке, вода эта казалась ему горькой, вон в том обвалившемся колодце она была куда слаще!.. Постоянно мрачный, сердито бормоча что-то, Мина взялся за дело, день за днем вытаскивал из Романова колодца всякую нечисть. Казалось, ничего, кроме грязищи^, там не будет, а чистая вода все же пошла - в один из дней на дне засверкала родничком, будто душа колодца открылась, и голубизной отразилось в ней небо степное... Выходит, заслуга в ;)TOM и Мины Омельковича? Однако об этом Мина иочсму-то умалчивает, даже когда мы остались с ним одни на подворье, где только ежи шелестели в бурьянах да кузнечики в вечерней траво стрекотали...
Синие сумерки разлились по степям, тихо было на земле, звездно было в небе. Снова стоим среди той степи, где чьи-то страсти бурлили задолго до нас, где странствующий Художник широко куда-то все вышагивал, где охваченные пылким чувством неведомые юноши и девушки нетерпеливо ждали своих возлюбленных, ревновали, смеялись, любили, где и другие, грядущие, нс раз още изведают хмель любви, жаркие ее чары...
- Спасибо, что не забыли ветерана,- сказал Мина Омелькович на прощание почти растроганно.- Живите здоровы, хлопцы.
Для него мы еще "хлопцы". А он для нас - как тот ворон, что живет триста лет и всего навидался, все глазом своим вобрал, о многом передумал... Был для слободы и страшным, и смешным, был для нее воплощением чего-то неизбежного, как стихия, олицетворением сатанинского духа разрушения, готов был все подряд корчевать, ломать, а потом каким-то чудом сподвигнулся даже на такие вот поступки: плодовые деревья собственноручно сажает после войны на этом полевом стане ил11, опоясавшись цепью, борется за ведро - опускайте, попробую этот несчастный Романов колодец чистить...
У самой дороги Мина снова останавливает нас.
- Задержу вас на минутку, хлопцы, хочу спросить вас еще об одном,решается он сказать, видимо, что-то для него весьма важное.- Ездите вот по свету, а не встречался ли где-нибудь вам Микола Васильевич наш? Такой ведь друг... Может, попадался где?
- Нет, к сожалению. Нигде наши дороги больше с ним "е сходились...
Расплываясь в сумраке теплого вечера, стоит перед нами Мина Омелькович в тяжком раздумье, словно не желая принять наш ответ. Потому что, по его сведениям, некоторые из слобожан вроде бы встречали учителя за Днепром уже в полковничьем звании, какое-то время он, Микола Васильевич Дух, даже вместе с нашими терновщакскими да озерянскими лежал в полевом госпитале, с брезентовой той палатке, где среди полевых хирургов будто была и та самая женщина-врач, что перед тем Мине глаза закапывала! Говорят, вылитая была Винниковна, стройная такая, статная молодица, только вот коса ее уже переткалась кое-где сединой. Так что, выходит, Микола Васильевич наш и без гадалки-цыганки суженую свою разыскал, хоть и не под соловьиной вербой, а среди крови и стонов, под шатром фронтового госпиталя, но судьба их все же свела.
Похоже, Мина Омелькович тихо радуется, что судьба оказалась к тем двум милосердной, хотя в свое время он бы и против судьбы восстал, чтобы только рассорить их, неза^ конно влюбленных, ничего тогда им не желая, кроме вечной разлуки.
- Микола Васильевич, о, то был боец, то действительно был человек,говорит Мина в восторге.- Геройская душа! Страха не знал, сомнений не ведал, а что уж бессребреник... Сам тогда на осьмушке жил, а из хуторских амбаров для себя крошки не взял, хоть я порой таки и пробовал ему подсовывать, каюсь, хлопцы... В лютые морозы, сквозь вьюги - в легоньких сапожках, в шинельке... Вот таких бы людей нам побольше - бюрократов было бы меньше, и крючкотворов, и хапуг...
- А пел как,- напоминает с чувством Заболотный.
- Соловей на всю область! - тихо засмеялся Мина Омелькович.- Петь-то уж он был мастак... Недаром наши молодицы прямо с ума сходили. Артист, душехват!..
И сколько он песен знал... Помните, хлопцы, ту, что он больше всего любил, которую только в лунные вечера пел...
"Зелена дiброва, порадь, порадь мене, молодого" ] - так, кажется?
Еще какую-то минуту стоим у обочины дороги, вместе вслушиваясь в то безвозвратное пение, обращенное из школьного окна к лунной ночи, к долине, наполненной маревом, а потом и эта песня стихает, настает миг расставания, и стенные синие сумерки разделяют нас.
Ночная автострада гудит.
Над рулем лицо, заметно уставшее. Устало опущены плечи. Несвежий от бессонницы взгляд, однако, по-прежнему цепко схватывает даль. Меньше и меньше остается непреодоленных миль. Время от времени бледное лицо водителя освещается сигаретой, рука машинально включает приемник, а то и сам человек за рулем, музыке вослед ВДРУГ всполошит себя и других озорным выкриком песенной фразы - не от радости, нет, чтобы только разогнать дрему-усталость: "Котилася зоря з неба та и упала додолу!.."
XXVII
