Однажды мы ехали со взрослыми на мельницу, день был ясный, безветренный, п когда оказались на коммуновских землях, встречь нам вдруг так и ударило белым, мы с Кириком не сразу даже сообразили, что это,впервые нашим глазам предстало огромное, поистине бескрайнее поле гречихи. Как сейчас вижу: вот мы, соскочив с воза, замерли на корточках у самых гречих и слушаем, как это белое цветущее царство все прямо содрогается от какого-то золотого гула,- это пчелы мед берут! И сам ощущаешь, как славно им здесь на просторах, под вольным солни.ем, славно и пчелам, и гре-чкам, которые, переполненные тихой горячей музыкой, млеют в неге, напоив простор своим благоуханием... Ровный, глубинный стоят гул. Вслушайся и почувствуешь, что все эти гречишные дебри сейчас полны жизни, там происходит нечто могучее, загадочное, клокочет там сила вечных неизмеримых страстей, совершается некое таянодействие, которому под этим небом, в этот сияющий день так сладко отдается сама природа...
Нет, видно, пчеловодом впрямь надо родиться! Мы были уверены, что Роман-степняк знает тайный пчелиный язык, ведь он тот, кто сразу слышит, если какая "не так гудит", сменила тон, вот она возвращается из полета и явно сердится: не иначе как мимо магазина пролетела, где Мина Омслькович дымит скаженным своим самосадом, которым бы гадюк травить, или не намного лучше фабричной кременчугской махоркой. Как же здесь пчеле, нежному созданию, привыкшему к запахам цветов, не загудеть обиженно, гневно? Зато на пасеке у Романа с самого утра стоит гул трудовой, вроде даже радостный, точно музыка благополучия и согласия,- верный признак того, что племя пчелиное чувствует себя нормально, никаких у него жалоб. Надо было видеть, как ходит Роман среди расписных своих рамковых, терпеливо выслушивает их тихо гудящую жизнь, а то и сам что-то приговаривает пчелам, должно, чтобы но болели да дружнее носили нектар из ближних и дальних цветов. Иногда хозяин даже ухом припадет к улью, как врач к сердцу больного, внимательно слушает, что там сейчас происходит, как пчелиное семейство ведет себя. Если бы что не в порядке, встревожились бы тут же, загудели бы обеспокоенно, нервно, раздраженно. Воздух, однако, тогда еще был чист, смогами не смердело, до ядохимикатов далеко - Романовы пчелы еще там ровно гудят.
- Мудрый в ульях народ,- говорит нам хозяин, когда мы, напившись обыкновенной, из колодца, не звездной воды, еще какое-то время топчемся под журавлем, рассматривая владения "пчелиного атамана".- Все у них на удивление разумно устроено, хлопцы, во всем лад и порядок. Трутней просто терпеть не могут, зато матка в каком почете... Между собой поразительно дружно живут, не воюют - кто их и учит. Как-нибудь покажу вам, как заботливо кормят они друг дружку весной, когда еще хилые, слабенькие... Ну и, понятное дело, не только табак, но и кривду чувствует пчела, такое это создание. Чуть что не по ней, сразу загудит сердито, известит, чтобы и вы, люди, знали. Но уж когда в цветке купается, когда нектар берет - вот тогда вы к ней наклонитесь, совсем другая музыка будет... И погоду это создание чует лучше нас. Если с утра пчелы весело, живо летают, так и знайте: день будет погожий, солнечный. А трудолюбие их известно: работа - это и есть для них настоящая жизнь. И вряд ли кто видел, как умирает пчела: летает до последнего, она и умирает в полете!..
Этот Роман с Яворовой балки был для нас человекомчудом не только потому, что смолоду мог по воздуху летать к своей любимой и что дикий рой приручить сумел, но еще и потому, что пчелы, что бы он там с ними ни делал, никогда его не кусали! Несомненно, знал он какое-то слово к ним, таинственный какой-то заговор. Маг, чародей! На Другого набросятся с лютым жужжанием, не сообразит, как и закрыться от их жал, будет улепетывать с пасеки - картуз потеряет (как это случилось однажды с Миной Омельковичем), а с хозяином они пожалуйста: совсем но злятся, как бы он их ни тряс во время осмотра или переселения. Ходит дядя Роман среди ульев всегда неторопливо, никакого не выказывает беспокойства, достанет рамку, всю шевелящуюся златокрылками, и долго рассматривает ее против солнца,- может, именно тогда он их и заколдовывает, чем-то в этот момент как раз и заговаривает работящих своих помощниц, свою, как он говорит, "божью скотинку"?
- Вы взаправду к ним знаете слово, дядя Роман? - спрашиваем, собравшись с духом.
- А то как же: без слова с ними не поладишь.
- И нам вы могли бы это слово сказать?
- Когда-нибудь скажу, придет время...
Значит, есть вещи, доступные одним посвященным, такие, что лишь с годами открываются... Что же, запасемся терпением, подождем, потому что сейчас, видно, нам рано еще доверять чудотворное это слово из его таинств.
А то, что мы, мальчишки, считаем дядю Романа чародеем, колдуном, характерником, это, похоже, потешает его самого, это ему по душе. Однажды, когда собирал рои в саду, нарочно, чтобы удивить нас, сделал так, что пчелы облепили его всего, усыпали со всех сторон, даже белая его рубашка под ними скрылась.
