Это бабушкина песня. Не раз она.пела нам ее вполголоса сидя зимой за прялкой или около кудели. И странно.е пело: песня эта, один отзвук ее снимает с нас страх и неувепенность, добавляет отваги. Поход так поход!
- Прощайте! - машем с Кириком картузами в сторону Терновщины, тем двум отдаленным фигурам, что уже стоят, как в прозрачной воде, утопают в солнечном блеске.
- Ну, теперь - в путь! Пока не так жарко, - и мы отправляемся дальше.
Хоть как ноет душа, но все же стараемся не показывать этого друг другу. Терновщины уже не видно, только песня воображаемая едва звучит оттуда - о том, как мелкий дождичек вымоет тебе волосы, а расчешут густы терны...
А высушат буйны ветры! Кто знает, чем нас встретит Коэельск. Бывали мы с Кириком там только дважды: первый раз, когда вызывали нескольких терновщапских мальчишек и Катрю Копайгору на пионерский слет, а вторично удалось побывать по случаю Октябрьских праздников, когда в райклубе выступали и наши терновщанские артисты: вооружившись пугачами, они весь вечер отчаянно отстреливались от махновцев...
Брали нас в тот раз, как потом оказалось, преимущественно чтобы лошадей во время спектакля стеречь, в зал даже не пустили, не для детей, мол, это зрелище,- в окна пришлось заглядывать, влезая на плечи друг другу, однако же ехали мы тогда в Козельск с песнями да на звонких колесах, а сейчас шлепаем пешком, потому что сами знаем, лишних коней в артели нет, переживаем полосу трудностей. А до районной нашей столицы пешему человеку добраться не просто: чтобы за день обернуться туда и обратно, нужны волчьи ноги! Или чтобы умел летать, как наши Винники когда-то. Это, должно быть, весь род у них был таким быстроногим: не только Роман, но и отец его, который в терновщанских преданиях выступал под непонятным для нас прозвищем дед Чапча,- он, рассказывают, тоже мог в пору жениховства за самую короткую ночь Осилить расстояние немыслимое! Как это можно было:
Целую ночь трусцой, подлетом через лога, по-над рожью - и так почти до самой Полтавы? Другой бы умер от разрыва сердца, а он... И лишь затем, чтоб на минуту-другую с девушкой свидеться, под звездами над Ворсклой постоять!
Когда были поменьше, мы и вправду верили, что тот Чапча крылья имел, точь-в-точь как у кожана. И сам быстробег представлялся нам человеком-кожаном, который, как истый демон, распрямив крылья, весь аж черный от своей.
ночной страсти, от всепобеждающей любви, летит к девушке сквозь мрак ночи, устремившись через поля, низко по-над рожью, и только там, где овины или сады хуторян, он крылья натужит и сразу взлетает выше над деревьями, чтобы не запутаться в ночной кроне, как, бывает, запутываются кожаны в лошадиных взлохмаченных гривах... Таков он был, Чапча, и сын, видно, в него пошел,- значит, летали же раньше люди? Летали, правда, основательно бывая влюбленными, а мы вот, взмокшие, как цыплята, плетемся каждый на своих двоих.
Решили для себя: дойдем до Громовой могилы, вот тогда сделаем передышку, не раньше. Идем долго, от голода голова кружится, потому что этот год такой, что и ноги пухнут, на ходу тебя даже пошатывает, в глазах темнеет, какие-то черные пчелы вьются, однако идем, идем... Но вот наконец она всплывает из-под окоема, выпуклая, серебристая, точно купол какого-то храма, едва выглядывающего макушкой из земли,- это и есть Громовая могила. Она словно матерь среди множества меньших могил, которые всюду разбросаны в наших степях,- давно кем-то насыпанные, маячат, та ближе, эта дальше, некоторые едва мерещатся, расплываясь в солнечном мареве... Для Терновщипы, как и для всех окрестных сел, Громовая - своего рода маяк среди безбрежности наших степей, ориентир, от которого отмеряют расстояния. Всякий раз, когда желают определить себя в пространстве, говорят: их мы встретили, не доезжая версты три до Громовой; или: это с нами случилось сразу же за Громовой...
Размерами Громовая огромна, склоны ее сплошь поросли серебристой травкой-полевицей, такая скользкая эта травка, что и санки по ней бы летели. Хоть и устали мы оба, но все же взбираемся по этому скользкому серебристому склону, а когда оказываемся на самой верхушке Громовой, так даже вскрикнуть хочется от восторга: степи да просторы во все четыре стороны света! И Козельск отсюда уже открывается кирпичными строениями и куполом райклуба, \ архитектурой напоминающего собор святого Петра в Риме, а еще дальше, по низкодолу, насыпь железной дороги, изгибаясь, побежала куда-то за самый горизонт.
У нас в котомках - бутылка хлебного кваса, изготовленного бабушкой, да по чстырехсотграммовому куску черного хлеба-мылая из колхозной коморы. Подкрепившись, утолив голод и жажду, лежим теперь навзничь, небо над нами - дпа не ведает! Синее, сияющее - без конца и края.
- Хочу летать,- говорит Кирик.- Как тот Чапча...
Как птица вон та, что над пами плывет...
Поистине плывет, в небе высоком купается...
Что же там, вверху? Как-то спрашивали об этом Андрея Галактионовича, он в ответ пошутил: не все, дескать, и учителю известно, как раз, может, вы когда-то ему скажете - что там?
