А вот Куросаву в мире узнали, почти сразу он стал олицетворять кинематограф Страны восходящего солнца и олицетворял его всю свою долгую жизнь. Более того, он оказал огромное влияние на кинематограф мировой, на творчество таких его корифеев, как Федерико Феллини, Андрей Тарковский, Джордж Лукас. Да что говорить, если даже наиболее известный классический голливудский вестерн — всего лишь римейк «Семи самураев» Куросавы…
Но и он сам питался от мирового кинематографа и шире — всей культуры. Ставил фильмы по мировой литературной классике — от Шекспира, до Дэшила Хаммета, перенося их действие в разные периоды истории родной страны. Особенно близка была ему классика русская: уже вторая его самостоятельная лента стала экранизацией романа Фёдора Достоевского «Идиот» — правда, действие происходит на острове Хоккайдо.
«Достоевский всё ещё остаётся моим любимым писателем, и он единственный — как я считаю — кто правдиво писал о человеческом существовании», — говорил режиссёр.
Ставил он фильмы по «Смерти Ивана Ильича» Льва Толстого и «На дне» Максима Горького, а в 1975 году на студии «Мосфильм» поставил фильм «Дерсу Узала» по мотивам произведений Владимира Арсеньева.
Он не только делал кино, но и открывал актёров, ярчайшей звездой среди которых блистает великий Тосиро Мифунэ, которого Куросава снимал с самого начала своей кинокарьеры.
57 лет в кино, более трёх десятков фильмов, шесть из которых входят в 250 лучших лент по версии IMDb, бесчисленное количество наград и премий… Но Куросава больше, чем кинематограф — он стоит теперь в одном ряду с гениями японского искусства всех времён, великими писателями, поэтами, драматургами, художниками. Кстати, в юности он сам начинал как художник — что вполне естественно для национальной эстетической традиции, более всего ценящей визуальную красоту.
Скончавшись в 1998 году, он упокоился в древней столице Японии Камакуре, в синтоистском храме Анъё-ин. И если когда-нибудь эта религиозная традиция решит, что национальному кинематографу необходим свой божественный покровитель — ками, уверен, что им будет провозглашён Акира Куросава.
Бездна под мизансценами
В Петербурге прошли гастроли традиционного японского театра Но. Театр — памятник мировой культуры, охраняемый ЮНЕСКО, как какой-нибудь разрушающийся древнеегипетский храм… Театр, последние тексты пьес для которого были написаны почти 200 лет назад… Театр, зародившийся в представлениях деревенских акробатов, а к XVII веку застывший и ставший торжественной придворной церемонией… Мы увидели театр Но.
Сказать, что он далек от нас, — не сказать ничего. Он совершенно чужд нашей ментальности, психологии, эстетике. Однако когда мы осознаем — ничто в нас не способно стать точкой отсчета для его восприятия, то пускаемся в свободное плавание по волнам ассоциаций. И неожиданно возникает какое-то потустороннее понимание… Не случайно на спектакли японской труппы общества «Хакусекай» было не пробиться от наплыва публики. И мало кто ушел до конца представления, хотя в данном случае это было бы почти простительным: не у всякого европейца психика способна выдержать заунывную флейту фуэ, прерываемую ритмом трех барабанов, невнятный даже для японца речитатив актеров, медлительные, как в ни на что не похожем сне, движения танца. Трое американцев тихо хихикали от начала и до конца. Не думаю, что это было выражением презрения к чужой культуре, скорее нервная реакция.
Впрочем, некое понимание публики было: во время фарса когэн, которыми в Но перемежаются «серьезные» пьесы, в зале раздавался смех. Разумеется, нелепые приключения отца и сына, которые с одними штанами-хакама на двоих являются в гости к отцу невесты, или двух глупых князей-дайме, которых провел бродяга, смешны, а игра комедийных актеров блестяща. Но ведь и это смешное очень далеко от нас. В Европе подобные фарсы служили отдушиной простонародью, которое всласть могло поиздеваться на них над своими «классовыми врагами». А фарсы Но смотрели придворные и самураи, и смеялись они именно потому, что сами были готовы разрубить человека надвое или вскрыть себе живот за любую мелочь, а не только за такие ужасные оскорбления.
«Если в литературе Муромати есть что-либо прямо адекватное всей эпохе в целом, то этим будет именно Но», — писал академик Николай Конрад.