- Знаешь, чем страшна безнаказанность? Растлевает очень. Однажды попусти, такого натворят — вовек не исправишь.
- Прошу тебя. Не добавляй мне страданий.
- Ладно. Сделаю как просишь, хоть мне и не по нраву так. Да, вот еще. Тебя с детьми защитить нужно, в Киеве погибнете. Завтра на заре повезут тебя на родину, в Полоцк, там живи покуда.
- Вот значит как. За верность мою и любовь разлукой пожаловал, изгнанием, — на темных ресницах Гориславы влажно блеснули слезы. — Бог с тобой. Уеду.
В любви Гориславы никогда не было собственничества, стремления любой ценой удержать супруга около себя — то был бы искаженный, злой облик любви. Любить — желать добра и сострадать, не более того. Но горько, как горько стать ненужной.
- Так нужно, Горислава. Здесь слишком много клыков наточено на нас.
- Помнишь старицу Марфу? Она знала судьбу мою. В Киеве твоем, сказала, я буду умирать не раз, но выживу, не умру. И дети наши будут счастливы и знатны. А умру я молодая на своей родовой земле.
- Что еще сказала?
- Много сказала. Всего не выдам.
Язычество на Руси убивал великий князь…
Всякую стихию наделил Господь живым и крепким духом, но Сам, пока не настало время, не приближался к людям, потому положили издавна чтить не самого Бога, а сущности, созданные Им, верней, Бога чтить через Им сотворенные сущности, как через ангелов-посредников с древними именами. Настало время прозрения, посредники-стихии отслужили свою службу, чтобы теперь Лик Божий мог явиться людям.
Князь Владимир понимал это. Однако разъяснять каждому — довелось бы потерять много времени и сил, и по нетерпеливому своему нраву он поступил проще, напрямик, одним резким жестом отдавая свой народ новой и истинной вере; знал он также и необъяснимое, что Господь Сам имеет силу просветить темные сердца, вот и отдал воле Всевышнего довершать дело, им начатое.
Когда дружинники рушили идолов, собрался народ, и простоволосые бабы выли и голосили, точно по родимым покойникам.
«Если кто не придет на реку креститься, будь то богатый или бедный, боярин или раб — враг князю будет».
На пологом, привольном берегу реки Почайны теснилась толпа, живая нервная и бессмысленная стихия, пестрой волной колыхавшаяся от кромки воды и до самого всхолмья. Суровые, обветренные лица. Боярские багрянцы мешались с ветхими веригами нищеты, пред этой водою все стояли равны: богатый и убогий, старец и юный. Где-то вспыхивала в давке мелочная, базарная брань, где-то располосовал тишину детский крик. Владимир читал эту толпу, словно беспощадную книгу своего народа. Читал по глазам, по взглядам людским: в одних видел надежду на лучшую новь, в других заплаканную боль или звериное угрюмое озлобленье, а в иных, молодых еще лицах — безысходное, страшное равнодушие, тупое остекленелое безразличие.
Что ж, понимал ведь, что силой, нахрапом истинную веру не воцаришь. Заставила клокочущая в раздорах Русь, пошел на принужденную меру — согнал и окрестил всех скопом. А остальное довершат сам Господь и время.
С неба срывался колкий, мелкий снег, хотя по календарям давно весна настала. Бравые мечники загоняли в студеную воду упорствующую, ревущую толпу, митрополит всех осенял святым крестом — пока им непонятным.
- Крещается великая Русь православная…
Такая вдруг тишина в душе. Не разберешь, усталость или благодать.
Часу не прошло — опустел берег, расходились по дворам промокшие, продрогшие люди. Всё так же глухо бормотала Почайна и рвалось клочьями снега низкое мглистое небо.
Одиноко стояла над стальной рекой женщина, что-то болезненно близкое, знакомое померещилось Владимиру в стане ее, в поникших узких плечах под темной, грубо тканой длинною накидкой; старческий платок у ней был надвинут на самые глаза.
- Кого ждешь? — Владимир окликнул ее бездумно, со скуки.
Откликнулась, как на сокровеный зов, издавна ведомый лишь двоим:
- Всегда тебя жду. И всегда буду.
- Горислава? Неужто ты?..
- Пришла креститься с твоим народом. Твой Бог справедлив. И между нами не хочу препятствий.
- Ты совсем одна? Как ты одолела дальний путь? — в голосе Владимира звучала искренняя забота и тревога, ненадолго позабыл он о своем обете держаться с нею равнодушно.
- Никому не сказалась. Оделась, гляди, как странница-простолюдинка. И пошла, Бог привел. От людей много добра видела. Жалостливы русичи.
- Не страшно тебе было?
- Мне бывает жить страшно, Владимир.
Молодую женщину в отяжелелом мокром платье била дрожь озноба. Чужих никого поблизости не осталось, и Горислава сбросила платок, распустила влажную косу.
- Тяжко Бог дается Руси. Молвят люди, ты огнем крестил.
- А иначе никак. Вовсе сжечь бы этот город, — сказал князь с внезапной ненавистью и горечью. — Сжечь со всей накопившейся грязью, злобой. Мне силушки пока еще хватает заново возвести.
«Говорил, что разрушит храм и в три дня возведет».
Над берегом кричали птицы. Тревожно заканчивался великий, на века памятный день. Взошла багровая луна и отразилась в черной зыби вод, как факел. Город молчал, стояли двое над вечною рекой, как будто венчанные перед небом.
