Мать сама окрестила Ладу перед потемневшими от скорби иконами, в большом медном тазу, при заплаканных свечах. Сама и за крестную, а крестным отцом назначить пришлось брата новорожденной, Изяслава, которому минуло десять.
К заре следующего дня Господь забрал безгрешную душу.
Гориславе легче было бы плакать, но слезы скипелись намертво. Хоронила Ладушку в красивой ложбине меж двух ручьев, от запаха разрытой глинистой земли мучительная боль захлестывала горло.
- Отец приехал, — крикнул Изяслав, вбегая в дом.
Горислава поняла вдруг, что боится к нему выйти. Она теперь даже дневного света боялась, как недобитый зверь, хоронилась за опущенными шторами ото всех.
- Один или с боярами?
Недоставало только пира и гульбы сейчас.
- Один. Без друзей даже. И смурной какой-то.
Весть у него была и впрямь жестокая.
- Не знаю, что поделать, Горислава, — Владимиру хотелось расстаться достойно, избавить себя и ее от неприятных, унизительных сцен. — Надо мне иметь теперь одну жену. А ты женою мне не будешь. Ты хорошая, дай Бог тебе счастья…
Как в давние времена, коснулся рукой ее волос. Когда-то любил расчесывать девушке косы, особенно в темноте, когда под гребнем вспыхивают голубые искорки. Смеялся нежно: у тебя в косе светлячки живут…
- Не трожь, — вскрикнула Горислава и спешно набросила платок, алый с золотом, венчальный.
- Ты что?
- Ничего. Некрасивая я стала. Видишь, старая до времени. Половина косы выпала. Я вовсе боялась выйти к тебе, любимый, — и прибавила с желчной горечью: — Вот и прав, что бросаешь.
- Не свою волю творю.
А когда уезжал, обернулся на пороге, странно и горестно помедлил и благословил Гориславу.
- Оставайся с Богом. Любил тебя и люблю.
Опальная княгиня стала мишенью для многих злых праздных языков. Услужливая крысья рука дописала в летопись подлую легенду о ее попытке убить князя Владимира — надо ли говорить, что злобная эта придумка не имела ничего общего с правдой.
Кого и мыслила убить — себя саму. Смерть не представлялась Гориславе никаким зримым или осязаемым образом, а лишь как вечный сон, желанный покой и забвение. Из языческих сказаний о посмертной жизни ей ни одно не казалось близким к правде, в православные же традиции поминовения едва начала вникать.
Наверное, и не любовь осталась у нее — в угаре, в аду их дней любовь не выжила бы, — а всего верней, инстинкт волчицы, оберегающей свой род и свое логово.
… Солнце, как раненая птица, дрожало низко над краем неба, окрасив кровью облака. Старый бор душистым крепким кольцом окружил княжну, сырой прелой листвой грустно пахла роща. Колкие иголочки сосен, устилающие поляну, ласкались к босым ногам. Ладонь Гориславыы жгли несколько кровинок ландыша. В чащобе сумрачной взлелеяла земля белые цветы, и цветы умерли, опали, дав место зрелым и страшным ягодам. Горислава понимала толк в травах, отчасти по затейливым книгам волхвов училась еще юной, отчастри природный сокровенный дар привел ее к знанию; она различала дух и голос каждого стебелька, читала их, как древние буквы в мудрой ниге природы. Есть для жизни травы, спасающие от хвори, много их, про всякую болесть припасены. А иные — для смерти.
Глядела в бездонное небо, как глядят в гибельный колодец, завороженно и бесслезно, перед тем, как сорваться вниз. Горислава подносила горсть ландышевой гибели к губам и медлила.
- Почему не приказал меня убить, коли не нужна?! — с отчаянием бросила она в сумрак.
Молитвы старой Марфы вспомнились, как наяву, и то, как заглянула тогда за край — со временем память об этом милосердно сгладилась, поблекла.
В горестном крике ночной птицы Гориславе почудился детский плач. И впервые за много дней смогли потечь слезы, тяжелые, как расплавленное олово.
Смертоносные ягоды кровавыми слезинками упали в землю.
Упала Горислава на колени перед печальным ликом назорянской Девы.
- Мать Богородица, возьми меня насовсем к себе, прибери душу мою.
Случается, что люди приходят к Господу, когда не остается больше опоры и утешенья на земле. В такой час если не к Богу придешь, то бездна затянет; кому отчаяние открывает свет крепкой, небоязненной веры.
А по весне, накануне Благовещения, приснился ей с рассветом юный ангел. Велел:
- Сотвори обитель Бога на земле, обитель надежную для всех гонимых и сирых. В церковь придешь и уйдешь. Обитель нужна, монастырь. Как в Греции, как в земле Иудиной — Иерусалиме. Неужто Русь слабей и хуже тех держав? Монастыри нужны оберегать святую Русь державную, великомученицу Русь.
Проснулась, а у ложа ветвь цветущего шиповника. Откуда, неведомо. И солнце смеется в чистое окно.
Среди всех земель, присоединенных к великому русскому княжеству, Горислава нашла добрый городок Заславль, куда нетруден путь от Полоцка по Лебедь-реке.
Золота никогда не любила Горислава, казался ей драгоценный металл злым и фальшивым. Понимала серебро, чистое и скромное, носила тоненький серебряный крестик. А золотые женские забавки, что как змеи обвивали ей горло и запястья, без сожаленья отдала на купола новой церкви в Заславле; слыхала, что несколько благочестивых боярынь поступили так же.
