Творения. Том II полностью

Так случилось с юношей, упоминаемым в Евангелии, который, взяв у отца наследство и отправившись в дальнюю сторону, расточил имение с блудницами, забавлялся, пируя неблагопристойно, издержал все, что имел, и не мог снести одиночества даже на краткое время, потому что покаяние обратило ему в обличение приятности прежней жизни, внушая, что скудость произошла не случайно, но по обольщению какого-то врага. Возжелал он той жизни, которую называл вожделенною и, не терпя жить в скорбях, переносил обличение совести. Так изнеженность прежней жизни стала причиною обращения; мучительная скудость против воли привела его к благочестию. Что же говорит юноша? – иду ко отцу моему и реку ему: отче, согреших на небо и пред тобою (Лк. 15, 18). О, какое мудрое покаяние! О, какое благоискусное домостроительство! Покаяние делает, что Бог совершенно ни в чем не имеет ущерба; или долготерпя, или не обращая, по-видимому, внимания, или возбуждая, без утраты сохраняет оно приобретенное. Покаяние попустило юноше впасть в обман; наскочил на него диавол, делал, что хотел, покаяние безмолвствовало, обличение совести молчало, повелевало ему до времени не приступать к делу, и когда встретилось нужное время, как матерь, распростерши лоно свое, заключило его в объятия, исторгло его из рук мачехи – сластолюбия, чтобы возвратить матери – благочестию. Змий покорным ему дает рожцы; он, как отчим, не жалеет чужих детей, советует худо расточать отеческое достояние, обещает, обольщая мечтами, на сонного наводит многозаботливость, издевается над пробудившимся, который видит себя и нагим, и нищим. О, змииная хитрость! Так обнажил он и прародителей: обещать им Божество – и, обнажив их, сделал, что, как черви, стали пресмыкаться по земле. Если бы не было покаяния, давно бы погиб род человеческий. Если бы не оно вскоре простерло руку защиты, не стоял бы доныне мир. Итак, юноша говорит: отче, согреших на небо и пред тобою. Согрешивший сын позвал отца, жалуясь, что обольстивший его есть отчим и злоумышленник; увидел он коварство, увидел обольщение – и притек к покаянию, как к матери. Долгое время терпел он голод, питаясь рожцами, терпел жажду, долго ища со свиньями грязи. Но покаяние, как сердобольная матерь, подавая свои сосцы, юношу, как действительного младенца, снова питает млеком. Через веру воскормило его хлебом и, ставшего юношею, питает млеком, потому что грех истощил его силы. Если бы не было млека, не мог бы он исцелиться, потому что весьма изнемог, в срамной жизни расточив естественный ум. Но кто не мог восстать, того восставило покаяние, напитав млеком; оно уврачевало крайне немощного и отдало на руки отцу; заблудшую овцу возвратило Пастырю.

Видишь ли, как покаяние без ущерба сохраняет все Богу? Видишь ли, что сперва представляется оно грешникам не суровым, но снисходительным и легким? Не предложило оно поста, не потребовало ни воздержания, ни бдения, но пригласило начать исповеданием. С легчайшего полагает начало, зная, что совесть благосознательна. Она берет душу на свое попечение и старается, чтобы долг ее был взыскан. Она сотаинница покаянию и спешит очистить душу. Совесть во всяком производит озабоченность, желает только привести ум в познание и знает, что впоследствии будет ей послушен. Ей известно естественное с ним сродство, потому что сама воспитала его. Ей известна благопокорность души, потому что как всадник правит ею; убеждает покаяние, чтобы приступило к душе, начиная с легчайшего, в ожидании от нее воздаяния. «Воздохни только, – говорит она, – и душа сделается тебе рабою; разумей только, что повелеваешь ей, и от малого семени произрастит древо жизни». Она хочет, чтобы принято только было покаяние; желает, чтобы оно утвердилось в грешниках, и удобно приводит их к Богу; хочет, как солнце, проникнуть и осветить весь ум; спешит приобрести в нас участок, и в непродолжительном времени делает нас Божиим стяжанием, как закваска, начав свое действие, заквашивает все тесто. Посему-то, предлагая легкое, утаивает трудное. Действует, как художник, потому что знает хитрость змия. Знает, что он, как пес лижет струпы и не хочет вонзать зубов своих в глубину грехов; знает, что он, как свинья любит грязь и не хочет, чтобы погрязающие в страстях отринули его.